Видання херсонської філії видавництва "Просвіта":

Вісник Таврійської фундації. Випуск 3
Микола Братан. Шоста заповідь
Микола Братан. Знову експромти
Василь Мелещенко. Мiй малюнок

Селевкидия

Лаодика проснулась поздно. Приоткрыв глаза, несколько минут равнодушно разглядывала голубой балдахин, что глубоким чистым небом нависал над ней. Порывисто сбросив с груди легкое покрывало и сладко потянувшись, она кому-то тепло усмехнулась. Может, своим радужным снам, а может пышности своего прелестного тела и бодрости, которую она чувствовала в себе. Она была еще довольно красивая, статная женщина, хотя на лице уже собирались не первые тонкие морщинки. Черные тугие косы, которые обрамляли смуглое продолговатое лицо, и высокие крылатые брови придавали женщине величие и вид настороженного человека.

Одаренная наблюдательностью, она еще в юности поняла, что дорогу к трону в большей мере, чем принадлежность к царской семье, проложит ее красота.

Пятнадцатилетней девушкой Лаодика, как велел обычай, отдалась родному брату, царю Антиоху Второму, и тогда стала его женой. Но сердце не лежало к нему, и она быстро научилась хитрить и лукавить. Вскоре нашла среди придворных себе красивых любовников. Неуклюжий, постоянно занятый государственными делами, Антиох сначала не подозревал Лаодику в нарушениях супружеской верности. Любил ее, особенно когда родила ему первого сына. Отпускал в далекие путешествия и долгие прогулки, никогда не интересовался, где бывает, что делает. Со временем, когда охрана донесла, что она завела любовников, начал ставить у ее спальни верных ему евнухов и служанок-рабынь. Но она быстро находила с ними общий язык и продолжала прежнюю жизнь.

Так было в молодости. Теперь ей сорок лет. У нее два взрослых сына - Гиеракс и Никатор. На голове засеребрились седые волоски. Она с утра заставляет служанок вырывать их. Пригасли юные порывы и шальная страсть. Но еще и теперь она чувствует, что Антиох, как и в молодости, любит ее. Недавно подарил ей Паннукоме - большие земли с поселками в провинции Вавилония и приказал управителям сатрапий об этом высечь на каменных стеллах и поставить возле ворот храма богини Исиды, храма бога Осириса и храма бога Гора, - пусть знают все поколения селевков. И еще она получила от него золотые кубки, серебряные чаши и браслеты, серебряные кувшинчики, тарелки и заморские наряды из парчи. Все это приняла с радостью как награду за молитвы к любимой богине Исиде - богине материнства.

Лаодика вздохнула, легла на бок, посмотрела на статую богини, что стояла в глубине жилища меж массивными колоннами украшенными резьбой в виде папирусных стеблей, с которых свисали гирлянды цветов и венков из пальмовых листьев. К ним, сопротивляясь на руках Исиды, тянулся ее маленький сын Гор. И она, ласковая и разнеженная материнским святым чувством, тщетно старалась прижать его к своим налитым грудям.

Лаодика сомкнула веки и невольно задумалась. Что-то теплое, материнское почувствовала в себе. Будто возвратились беззаботные годы, светлое целомудрие и тот незабываемый день перед родами, когда почувствовала первый крик новорожденного ребенка. Тогда лежала еще слабой, раб обмахивал ее опахалом, Антиох держал сына перед ней на руках, и большой хор исполнял торжественный гимн в честь ее.

Она поднялась с широкого мягкого ложа и громко крикнула:

- Наазам!

Покачнулась красная ширма на дверях, раздвоилась и в помещение вошла служанка - рабыня. На ней черные широкие шаровары, на ногах войлочные сандалии.

- Я звала Наазама, - двинула черной бровью Лаодика.

- Наазам нету. Царь забрал Наазам, - ломаным греческим языком ответила служанка.

- Когда? Куда?..

- Недавно. Я не знаю куда.

Это было интересно. Долгое время евнух Наазам неизменно прислуживал царице. Тихий и покорный он был неприметным человекам во дворце. Лаодика уважала его. Он мог держать язык за зубами, с ним можно было свободно общаться.

Лаодика приказала служанке подавать одеяние. Вскорости, одетая в цветастый халат, она разглядывала себя в небольшом серебряном зеркальце, что стояло на мраморном столе, заставленном разнообразными коробочками с черной и красной красками для бровей и губ. Тут же были разные причиндалы для завивки волос, шкатулочки с кольцами и сережками. От всего этого разносились душистые запахи.

Горничные суетились около царицы, старательно оправляли подол нарядного платья, перевязывали голубыми лентами волосы на голове, шнуровали украшенные золотом туфельки.

Лаодика провела ладонями по своей гибкой талии. Была очень довольна собой.

- Подходит ли гребень к моим волосам? - спрашивала горничных.

- Да! Подходит, - твердили они.

- Бусы тоже к лицу?

- К лицу!

- Голубой цвет - это мой цвет. Правда?

- Правда, царица, правда, - льстиво наперебой твердили служанки.

В покои зашел Антиох. Его большой живот, охваченный роскошной малиновой тогой с позументами, несуразно свисал над короткими ногами. Когда он шел утиной походкой, живот качался, казалось, что там был какой-то приглушенный колокол, взлохмаченная борода упиралась в открытую волосатую грудь! На толстых коротких пальцах рук красовались дорогие цветные перстни. Поздоровавшись с женой, Антиох устало сел в широкое из слоновой кости кресло и острыми глазами обвел помещение.

На каменной глыбе, похожей на завалинку, возле стены стояла золотая причудливой формы чаша, которую подарил когда-то эллин из далекого заморского края. Рядом с чашей лежала яйцевидной формы с двумя вертикальными ручками амфора. Взгляд царя скользнул по ряду серебряных и золотых божков, что висели над широким ложем. На стене красовался, подаренный воинственным вождем галатов глянцевый лук и стрелы, украшенные серебряными крапинками.

Лаодика со скрытым интересом поглядывала на мужа. Никогда он не заходил к ней в такое раннее время. Что бы это значило? Вчера он допоздна пил с иностранцем.

Глазами показала служанкам на двери. Те, поклонившись, молчаливо вышли.

Игриво заглядывая мужу в глаза, она льстиво спросила:

- А куда же ты, муж, забрал Наазама? Я к нему привыкла. Где он? Кто же теперь будет бдительно оберегать твою царицу?

Антиох молчал. Его лицо стало холодным, это обеспокоило Лаодику. Погасив улыбку, повторила:

- Мне сказали, что ты забрал Наазама. Но куда? Что, я уже не госпожа у себя дома?

- Хочешь видеть его? - спросил Антиох и, не дожидаясь ответа, добавил:

- Пойдем, покажу тебе Наазама.

Он стал на ноги и пошел к дверям. За ним Лаодика.

Во дворе их приветствовали наместники и настоятели храмов традиционными военными возгласами. Вежливо ответив на приветствие кивком головы, супруги приблизились к портику. Колонны были ярко украшены живописью. Около них, шаркая сандалиями по мраморным плитам, негр в белом одеянии, угодливым жестом показал, что вход свободный.

Антиох с Лаодикой, пройдя по каменным ступеням, стали под навесом, крытым покатой крышей. Перед ними на балконе стояли солнечные часы. Они показывали одиннадцать часов.

- Так поздно? - подумала Лаодика. Она посмотрела на солнце. Оно одиноко стояло в зените и горячо жгло. Перевела взгляд на долину. Там в тумане виднелась речка Оронт. Поодаль, на заречье - темные горы с острыми скалами, а слева на западе - поля, засеянные сезамом.

Когда-то она любила наслаждаться этим разноцветным краем. Тогда предгорья и горы, укутанные тонкой позолотой косых лучей, напоминали ей о египетских пирамидах и плененных миражами сфинксах. Возбуждали желания чего-то нового. Но сегодня, в жару они казались убогими и жалостливыми, как слабые ягнята. Не волновали и неподвижные кусты тамариска и мимозы, смотревшие в прозрачную воду Оронта. Неожиданно на речке появилась лодка. На корме сидел загорелый, почти голый араб. Только грязная желтая ткань укрывала его желтый костлявый таз. Он напряженно греб веслом, правил к берегу.

Араб, обув истоптанные кожаные сандалии, легко выскочил на широкие сходни причала, пробежал через раскаленную солнцем песчаную площадь перед дворцом и скрылся в длинном невысоком строении, подобном галерее.

Лаодика сначала не придала этому особого внимания. Разве не доводилось ей видеть араба, который куда-то спешил? Перевела взгляд на Антиоха. Его сомкнутые уста и холодный взор не предвещали ничего доброго.

Неожиданно, разорвав тишину, раздались звуки букцина.

На плоской крыше одного из домов вблизи площади, широко расставив тонкие худосочные ноги, стоял уже знакомый Лаодике араб и рьяно дул в букцин. Люди, проходя по площади, останавливались и вопросительно оглядывались.

От царских конюшен прямо на них помчали две колесницы, запряженные красивой гривастой тройкой коней. Люди испуганно разбегались.

Колесницы переехали площадь и остановились на одной линии напротив дворца. Из них поспешно выскочили рабы, сняли несколько низеньких скамеек и примкнутых деревянных щитов. Из них быстро соорудили небольшой помост.

Лаодика вопросительно сломила брови.

- Что это? Кого-то будем казнить?

Антиох утвердительно кивнул головой.

- Кого же? - спросила царица. И ее глаза вспыхнули недобрым хищным блеском, а на висках запульсировали жилки.

Антиох не любил у нее проявлений жестокости. Они пугали его. Вот и теперь, когда Лаодика восхищенно смотрела на приготовление рабов, он со страхом и неприязнью следил за ней. За всю свою жизнь не мог понять ее сердца. То была неподдельно веселой, мягкой и доброй, то делалась хищной и лукавой. Сейчас он чувствовал, как в груди сестры-жены пробуждается злой вулкан.

...Ему вспомнился давноминувший день, когда со всей семьей, - сыновья были еще маленькими, - он выехал за город отдыхать. Дожди угомонились, и на лугах ярко зеленела высокая трава. Настроение было хорошим. Он рвал яркие цветы и отдавал сыновьям. Те украшали ими волосы матери. А она сидела на копешке сена, смеялась и целовала детей.

В небе над ними появился темно-бурый беркут. В когтях он держал ягненка. Антиох схватил лук и, прицелившись, пустил стрелу. Хищник резко взмахнул широкими крыльями, как бы хотел перелететь через какую-то преграду, и выпустил добычу. Еще раз рванулся вверх и уже мертвый со стрелой в груди, упал на землю.

Ягненок был еще жив. Окровавленный с переломанными ножками лежал на цветах и жалобно млеял. Иногда пытался встать на ножки, но тут же падал. Дети, широко открыв глаза, печально смотрели на него.

Неожиданно Гиеракс, старший сын, заплакал.

- Ты чего? - спросила Лаодика.

- Он умрет... Жалко.

- Что?! Жалко?.. Умрет?.. - переспросила мать. Ее глаза, только что были веселыми, позеленели, рот перекосился от негодования. Посмотрела на мужа:

- Вот какой у тебя сын!.. Будущий царь. Нюня! Ты подумал, что станет с государством, когда руководить будет такой плакса? Ты подумал? Ты взвесил?..

Гиеракс все еще хныкал.

- Ты!.. Ты!.. - задохнулась от острого гнева мать.

Схватила ягненка и начала со злостью ломать ему ноги, рвать уши...

- Вот, вот ему! Вот!.. Мы - цари! Нам слезы и жалость непростительный грех. Если цари будут плаксами, рабы захватят власть.

Антиох с детьми возвращался домой на колеснице с высокими деревянными бортами, а Лаодика в гневе вскочила на неоседланного вороного коня, рысцой ехала рядом. Молчала. Антиох знал, что быстро она не заговорит. Бывало, когда гневалась, несколько дней кипела в себе и молчала. Впереди лежал глубокий овраг, заросший кустами дикой малины. Антиох поехал по склону приземистой горы, а Лаодика направила коня через овраг, напрямую. Коня не подгоняла и он сам выбирал себе дорогу.

Вдруг в зарослях остановился, навострил уши и, как ошпаренный, фыркнув, шарахнулся вбок. Лаодика от неожиданности не удержалась на коне, спрыгнула на землю. И тут увидела трех хищных гривастых гиен, которые бежали по звериной тропе.

Ей стало жутко. Глаза наполнились страхом. Она закрыла руками лицо и отчаянно закричала.

Гиены остановились, удивленно посмотрели не нее, - что, мол, это за явление случилось? - и побежали дальше.

Напуганный зверями конь выскочил из оврага. Антиох увидел его без всадника и сразу поехал искать жену.

Она сидела под кустом и плакала. Стыд за свое бессилие обжигал ее душу. Еще несколько минут назад женщина тешила себя мыслью о царском всесилии, и вот видишь - бессильное существо сидит на лоне девственной природы и молит у нее спасения.

Когда увидела мужа и детей, которые бежали к ней, быстро вытерла ладонями слезы, насильно улыбнулась и пошла им навстречу.

- Простите меня, - сказала она. - Я сотворила глупость.

И сразу все заговорили, заулыбались. Незримая стена недоумения преодолена.

…Антиох, захваченный воспоминаниями, даже забыл, где находится. К действительности возвратил возглас Лаодики:

- Как!? Наазама на эшафот?.. И Кадея?.. Сына вождя галатов?.. Еще вчера ты обещал ему военную поддержку, заверял в преданности, а сегодня казнишь?..

- Да, - спокойно ответил царь.

- За что? - спросила жена. - Что случилась?

Антиох ступил в глубину перистиля за зеленую ширму. Полулег в эбеновое ложе. Теперь с площади его не было видно, но сквозь небольшую дырку, прорезанную в ширме на уровне его глаз, видел все, что творилось на площади.

Там волновалась, гудела, разновидная, разноодетая огромная толпа. К ней присоединялись новые и новые группы людей, которые пришли из боковых улиц и проулков.

Вот полуголый разрисованный татуировками араб, вот каппадокиец в острой шапке, грек с цветным поясом, фригиец, в верблюжьей шкуре, трокмы, галаты... Кое-где между ними стояли, понурившись, ослы и высокие двугорбые верблюды, задрав головы. Оградив большим кругом место казни, при копьях и луках дежурила стража. На них широкополые шлемы с красно-желтыми кокардами и разноцветной коротко подрезанной одежде. На ногах - желтые кожаные котурны, - военная обувь.

Бродили равнодушные ко всему черномазые рабы, что-то выкрикивали меднолицые воины.

Какое-то особенное трагическое настроение властвовало толпою. Люди терпеливо ждали острого действия, сильного потрясения, будто наркотического зелья.

Вот толпа пошатнулась и замерла. На эшафот вывели евнуха Наазама и сына вождя племени галатов Кадея. У обоих окровавленные грязные лица. Задыхаются. Хватают воздух, как рыба, которую только что вытянули из воды.

К тому же двое мужчин были не одинаковы на вид. Наазам, сгорбленный и обессиленный с чахлым клочком волос и длинной шеей, был похож на старую больную цаплю, которую покинула стая, улетевшая на юг. Он едва находил в себе силы, чтобы держаться на старых венозных ногах. Его острые ребра выпирались под кожей и в меру того, как он дышал, они двигались, казалось, то были не ребра, а большие зубы какой-то твари, которая схватила его и жует. Он пытался что-то сказать, отчаянно качал головой, опускался на колени, припадая лицом к помосту. По его безбородому бабьему лицу густо текли слезы. Он просил помилования у царя и царицы, которым с рабской преданностью служил почти с детства.

Лаодика смотрела на него и кривилась от отвращения.

Радом с Наазамом стоял Кадей. Его молодое упругое тело бугристыми мускулами вырисовывалось под разорванной одеждой.

У Кадея черные кудрявые волосы, волевое лицо, сильные руки и бедра. Все это делало его похожим на Геракла. Что-то несборимое было в его высокой стройной фигуре, все говорило: можете уничтожить, но не победите.

И Лаодика подумала, поставила себя на его место: держалась бы не хуже его.

На помощь вышел глашатай в белой хламиде и цилиндрическом колпаке.

Развернув темно-желтый лист пергамента, он начал читать. Однако, находясь от него не близко, Лаодика не могла разобрать все его слова. Улавливала отдельные фразы.

"Я - Антиох второй... царь могучий, великий! Владыка мира... Сын Антиоха Первого... Освободил Милет от Тиарха... Караю, милую... Казню раба-евнуха... слугу царицы Наазама.. и сына вражеского вождя галатов... Кадея. Принуждали… грехопадению жену Лаодику…"

- Что это? Что?! - испуганно спросила мужа Лаодика.

Пальцы ее холеных рук, не знавшие черной работы, украшенные перлами, разноцветными кольцами и красными браслетами, сжались в кулачки. Душа онемела, глаза наполнились неожиданным страхом.

Антиох ответил не сразу.

Ладонью вытер пот со лба, что внезапно выступил, степенно встал.

- Желаю с тобой развестись, Лаодика. Уже приказал Харидею читать об этом в храмах.

- Ты сошел с ума!

- Нет, так требует время. Так сложились государственные дела. Хочу взять в жены дочь царя Египта Птолемея Второго.

Лицо Лаодики перекосилось.

- Я ненавижу тебя... Ненавижу! Опозорил!..

Ее красивое смуглое лицо побледнело. Она, будто замерзла, втягивала шею в плечи, дрожала.

- Ты забыл, что я не только твоя жена, я твоя родная сестра. Нас одна мать породила. Я - дочка царя Антиоха Первого. Меня полюбила богиня Исида. Я украшала тебе жизнь. Помогала в государственных делах. Я имею опыт миловать и карать подчиненных. Я лаской и мудростью ставила перед тобой на колени чужеземных послов, вождей и сатрапов... А ты!.. Ты!.. Предал. Опорочил. Ненавижу!

Говорила и говорила. Не видела, как палач Нерпей срубил головы Кадея и Наазама; как рабы кинули те головы в одну колесницу, а туловища в другую, чтобы сразу развезти их в разные места. Пусть и на том свете будут без голов!

Толпа одобрила царский приговор. Громкими единогласными возгласами приветствовала Антиоха, сравнивала его с солнцем и богами племен.

Лаодика продолжала говорить:

- Ко мне во сне приходила богиня Исида. Я плакала. Она сказала: "Я - богиня. Кто посмел обидеть тебя? Признайся. Я затемню ему глаза, лишу разума, сотворю ночь. Я выломаю ему ноги... Нашлю бога Осириса с мечом, срублю голову!" А я говорю: О, моя богиня! Я больше всех в жизни почитаю и люблю тебя, дышу тобой. Теперь я плачу, ибо меня предали. А она говорит: "Радуйся, царица... Я твоего обидчика превращу в петуха, а тебя сделаю еще красивее, заворожу от старости..."

- Молчи! - крикнул царь. - Ты забываешь, что у Антиоха сильная рука и невыщербленный меч, а у Лаодики не железная шея!

Это охладило царицу. Она поникла и затихла. Пошла в свои покои, упала на кровать и разрыдалась.

Тогда пришел Антиох. Он напомнил ей про деда и отца. Единственный бог их рода, которого должны оберегать наследники, это - трон. Только он возвеличивает род, равняет его с богами, увековечивает имена, дает право решать судьбы племен и государств. Разве не трон дал нам воинов и рабов? Разве не он надоумил построить цитадели, присоединить земли соседей к своей державе? Это он одел Лаодику и ее сыновей в золото. Он! Но настало время, когда трон закачался. Лаодика знает, что они собираются воевать... Бактрия отделилась, а Диодат объявил себя царем. Галаты ежедневно шарпают их границы, грабят землю... А Птолемей обучает свое войско, чтобы завоевать Селевкидию. Очень тяжело стало удерживать власть. Государственная казна пуста, а рабы затевают мятеж, бунтуют. Он, Антиох, легко мог бы избавиться от Лаодики. Убить. Но этого не сделал, ибо любит и ценит ее разум и красоту. Но получилось так, что она должна оставить Антиохию. Поедет в Паннукоме. Там будет жить в достатке... Согласен на то, пусть рядом с ней будет Арридей, который ей не безразличен.

Переживать за Наазамом не следует. Это был слабый немощный раб. А Кадей - скрытый враг. Прикидывался другом, а сам только и ждал момента, чтобы всадить нож в Антиохово сердце. Ну что с того, что он поссорился с отцом, вождем галатов, и собрался идти на него войной, чтобы силой взять власть. Обнаглев, тайно договаривался с царем Диодотом, нашим лютым врагом. Нет, Антиох галатам не верил и не поверит.

- Лаодика, подумай, государственная обстановка вынуждает меня жениться на Беренике. В лице ее отца, царя Птолемея, буду иметь надежного союзника. Соберу войско и покараю Бактрию, царю Диадоту снесу голову, чтобы другие цари не зарились на наши земли. Уважь мою просьбу. Мы, антиоховцы, должны беречь корону наших отцов. Ты моя сестра, дочь царя, это больше, чем жена...

Оставшись одна, Лаодика упала на колени перед скульптурным изображением богини Исиды - сестры и жены бога Осириса, женщины с рогами, солнечным диском на голове и сыном Гором на руках.

- О, великая богиня, сжалься!.. Не разлучай с Антиохом. Верни ему разум... Верни старую любовь ко мне. Я положу на твой жертвенник сытого быка, построю новый храм с колоннами в честь твоего сына Гора и поставлю высокую стелу в городе с твоим священным письмом о мудрости людской жизни.

Слезы душили ее, скатывались по щекам на высокую грудь, туго обтянутую шелком.

- О, богиня, отведи черные мысли от мужнего сердца!..

Вечерело. Сумерки заполняли помещения, гасили последний свет, что вливался через окна со двора.

Служанка зажгла фитили в посудинках с маслом, что стояли на высоких подставках возле Исиды. Широкие мягкие тени упали на пол, зашевелились на лице богини, повисли над нею... И Лаодике показалось, что мудрая богиня шевельнула губами, повела взглядом и с любовью смотрит на нее.

Лаодика закрыла глаза, головой прислонилась к терракотовым красным ногам богини.

- О, Исида-мама, утешь мою печаль, отведи несправедливость, наведи на ум моего родного брата и мужа Антиоха.

Лаодика рыдала, припадая губами к холодным каменным ногам богини.

Служанке еще не приходилось видеть свою царицу такой набожной. С выражением удивления на лице и настырным интересом в глазах, она расстилала ковер возле ложа и тайком поглядывала на нее.

Рабыня не верила в Исиду, не любила этой надменной чужестранки за простое одеяние и облик обычной женщины. В отсутствие царицы она каждое утро плевала на нее и, оглянувшись, поспешно вытирала плевки.

- Тьфу!.. Еще раз тьфу на твои рога!

В молитве к своей Атаргатис - женскому божеству с рыбьей головой - просила наслать кару на Исиду, снять пелену с глаз царицы, что наделала гадкая богиня.

В смежном помещении задребезжала кифара, звякнули кроталы, и к ним присоединилась высоким голосом металлическая гингра.

Рабыня, пятясь, низко поклонилась царице, вышла из покоев.

За стеной кто-то грохнул дверями. Музыка стихла.

Над головой Лаодики прожужжала большая муха. Царица проводила ее взглядом. Муха пролетела к задней стене, поднялась к потолку и попала в ловушку паука. Паутина оказалась крепкой, ибо муха притихла и только редко издавала отчаянные звуки. Предупреждала свою родню о реальной опасности - существовании смертельных ловушек и трагедий в быстротекущем времени жизни.

С улицы донесся далекий голос чабана, который гнал отару. Пахло нардом. Пахло степными цветами.

Лаодика поднялась на ноги, ступила несколько шагов и снова упала на кровать. Горячая волна обиды сжала сердце. Кипела ненависть.

- Ненавижу!.. - шептали пересохшие губы царицы. - Ненавижу!

Она сгребла пальцами одеяло, тискала в кулаках.

"Вот так бы врагов... и раздавить, - подумала. Наивной была, безрассудно верила царю, брату-мужу. Теперь она обесславит Антиоха, сбежит в Бактрию, соберет войско и поведет против него. Не позволит, чтобы какая-то девчонка занимала ее место на троне. В конце концов, она защищает своих сыновей - наследников отеческой короны. Все племена Селевкидии силой оружия поддержат её"...

За стеной снова заиграла кифара. Заголосила гингра и ... стихла. Легко и звонко прозвучал молодой девичий голос, выводя какую-то нежную мелодию. Песня проникла сквозь стену в затемненную комнату. Казалось, что ее вбирали даже колонны и мебель, каменные и золотые божки, львы и кабаны, нарисованные на стенах. В мелодии не было тоски. Песня была из солнца, весны и цветов и молодых порывов. В ней звучала радость цвела розовая надежда на любовь и счастье.

Лаодике песня не понравилась. С болью в груди слушала ее и кусала губы. Спустила ноги с кровати, села. Уже хотела позвать служанку, когда голос певицы, как бы кто его перебил, сорвался с высокой ноты и стих.

Снова забренчали кроталы, и заголосила-запела гингра. Это был резвый танец. Он звал к себе упругие ноги и напоминал весенние потоки.

Лаодика нервно повела плечами, хлопнула дважды в ладони.

Появилась служанка. На вопрос, кто там, в соседней комнате, веселится, ответила:

- Ваши сыновья.

- Нашли, когда развлекаться... Знают, что я больная? Не знают? Надо было сказать.

Она смолкла, о чем-то напряженно думала, как будто не могла вспомнить нужного слова. Через некоторое время приказала позвать к ней старшего сына.

Гиеракс пришел возбужденный, веселый. Молодое безусое лицо, густо покрытое веснушками, рыжеватые волосы на голове, светилось радостью.

- Ах, мама, какая там девушка танцует!

Мать молчала. Бледное лицо было холодным, каменным. Какую-то минутку смотрела на сына так, как будто впервые видела. Тогда посадила на кровать рядом, с трудом улыбнулась, взъерошила ему чуб.

- Сынок, ты уже вырос, стал взрослым. Скажи, что там за девушка танцует.

Гиеракс зарделся. На верхней губе высыпал мелкой росой пот, а глаза быстро-быстро заморгали, словно его поймали на горячем. Путано и торопливо рассказал матери, как Хазар, будучи в Паннукоме - сирийском городе, на одной из улиц увидел девушку необычайной красоты. Окруженная людьми, она танцевала, потом прекрасно пела, виртуозно аккомпанируя себе на кифаре. Хазару понравилась талантливая девушка, и он привез её сюда, в Антиохию, чтобы веселила царских сыновей.

Лаодика положила ему руку на голову, сказала:

- Да, вырос. Время и на трон тебе сесть... Но завтра мы покидаем Антиохию.

- Почему? - испуганно спросил сын.

- Нас выгоняет твой отец, как рабов... Он задумал лишить тебя прав на наследство...

- Как же так!? - воскликнул Гиеракс. - Я - сын царя Антиоха!

- Да, ты царский сын. У тебя кровь твоего прадеда Селевка. Но отец говорит, что этого требует государственная обстановка. Но это не так. Наш царский род никогда не пасовал перед бедой, и никто из рода не был изгнан как раб... Как собака! Понимаешь? Никто и никогда. А твой отец делает это.

В ее сердце вновь закипела ненависть. Жажда славы и царской роскоши затмила разум. Душа, развращенная властью, требовала жертв. Самовлюбленная и независимая, она и не пробовала взвесить аргументы мужа. Желание самой удержаться при царской власти делало ее непримиримой. Опыт и хитрость объединились, и она уже без страха сжигала свои мосты. Отступления уже быть не могло.

Если Антиох, царь Селевкидии, ее унижает... Нет, они уже не придут к согласию. Она начала усматривать свое несчастье не в сложных государственных обстоятельствах, а в своем возрасте.

Сыну сказала:

- Я постарела... Но вас, двух сынов вырастила. Вам отдала молодость и свою красоту. Вот отец и разлюбил. Хочет взять молодую жену... Дочку царя Птолемея второго.

- Беренику?

- Да.

- Ту - худосочную, малую...

- Да.

- Но она египтянка... Наш враг.

Гиеракс смолк, нахмурил брови. Губы сжались. Лицо исказилось, как у человека, которого несправедливо оскорбили, унизили.

- Я ее убью!

Мать с удивлением посмотрела на него. Удивилась не столько еще неведомой ей черте характера Гиеракса, как способу, которым сможет развязать тугой узел. Не будет Береники - не будет проблемы. А совершит кровавое дело руками не сына. Найдет выход, чего бы это ни стоило.

Гиераксу сказала:

- Убивать не стоит. Это не царских рук дело.

Немного помолчала и снова предостерегла сына от поспешности. Она еще раз попросит отца, чтобы не делал глупости и отказался от пагубного для державы брака с Береникой. Но оставшись наедине, уже не могла забыть Гиераксовы слова о выходе из тяжелого положения. Мысли кипели, раскаляя гнев, тасовали нереальные планы. Она еще напомнит о себе, покажет свой характер. Пусть Береника приезжает в Антиохию; пусть садится рядом с царем на троне, чтобы заплатить за это своей жизнью. Проучить, чтобы на всю жизнь запомнили проклятые Птолемеи, на что способна внучка царя Селевка!.. И все узнают, ровня ли Береника Лаодике? Ни разума, ни красоты. Маленькая, сухая, костлявая... Змея египетская кровососная. Нет, Лаодика не посчитается с ее молодостью и высоким родом. Вырвет ей горло, отравит, натравит лютых собак, выкрадет и завезет в пустыню, пусть там без воды и без еды подыхает в муках, как шелудивая лютая тигрица. Со временем она попросит своего евнуха или служанку или военачальника Протея или Арридея, который ее безумно любит, и они снесут ей голову. Ибо сам учитель, всеми уважаемый Хазар, если узнает о несправедливости Антиоха, договорится с эллинами или македонцами, где у него много друзей, и те придут на помощь с войском.

Мысль о Хазаре остановила поток гневных мыслей, помогла успокоиться. А зачем она кипятится? Надо все обмозговать, взвесить и быть осторожной, ибо за необдуманное слово, которое дойдет до ушей Антиоха, она поплатится головой. Ей ли не знать о том, чьими ушами слушает царь. А потому надо положиться на одного самого преданного человека.

Она сложила руки на груди и, сидя на кровати, задумалась. Перебирала в памяти своих служанок, евнухов, наместников сатрапий, военных начальников... Кто из них самый преданный? Вечерний шум и выкрики чабанов на улицах затихли. Деревья и птицы, речка Оронт и лес окунулись в глубокий спокойный сон. Только Лаодика и кифара, что потихоньку бренчала в смежном покое, не думали о сне. Разные по настрою и помыслам они творили одну общую жизнь.

В глубине полутемного покоя покачивались огоньки светильников и длинные разорванные тени, как сонные мошки, ползали по стенам и полу, заглядывали под мебель. Вскоре один светильник последний раз моргнул своим золотым оком и спрятался в кудели мрака... Потом погас другой...

Лаодика подняла голову, выпрямила спину. Да, она посоветуется с Хазаром, ему можно довериться.

Припомнился день, когда она впервые встретилась с Арридеем в далеком и очаровательном Египетском Саиси. То были самые лучшие, наполненные радостью годы, о которых она часто вспоминает. Особенно, когда на душу ложится камень и она ищет утешения. Хотела бы вернуть их, снова пройти ту молодую радостную жизнь. Но как? Почему боги не дали царям и царицам, своим наместникам на земле, такую возможность? Тогда не было бы гнева и недоразумений между ними. Они возвращались бы в былые самые лучшие свои дни и оттуда начинали жить сначала, не повторяя в будущем ошибок.

...В том далеком году весна в Египте была ранней. На вершинах гор еще белел снег и дул прохладный ветер, но ранние деревья уже выпустили молодые листья. Зеленела бальзамовая растительность, гнулись тонкие стебли сезама и пшеницы, щебетали веселыми голосами птицы, чаще бродили в зарослях львы, гиены, буйволы.

Через широкую долину, густо застеленную травой и цветами, двигался небольшой караван. Громкие покрикивания рабов и посвист кнутов над утомленными верблюдами и ослами, нагруженными сундуками и мешками.

Свежие приятные запахи весны щекотали ноздри, кружили голову, вызывали желание упасть на траву, опьянить тело ароматом земли - и заснуть, чтобы продлить блаженную явь и во сне.

Ослы, которым больше всего наскучил этот бешеный марш, артачились, упирались. Время от времени останавливались, падали на колени, закатывали глаза под лоб, ждали от людей передышки.

Но погонщики были безжалостны: крутили ослам хвоеты, дергали за уши и жестоко били кнутами по брюху, пока те снова не поднимались, становились на ноги и двигались дальше.

На дебелом сытом верблюде, окутанная красным шелком, в роскошном седле сидела она, молодая жена царя Антиоха Второго, красавица Лаодика. Это было несколько месяцев спустя после того, как вышла замуж за Антиоха и они справили свадьбу.

Над ее головой, защищая от солнечных лучей, полыхал голубой зонт, украшенный цветастой каймой. Драгоценные камни, оправленные серебром и золотом, украшали грудь, переливаясь на солнце. Но на смугловатом лице юной царицы лежала тень тревоги. Ее терзало нетерпение. Вот уже целую неделю без передышки добирается караван до египетского города Саиса, спешит на праздник Исиды и Осириса, который должен произойти сегодня ночью.

- Снова остановка, опять задержка, - раздраженно говорила Лаодика слуге-евнуху Варрону, когда караван останавливался.

Варрон брал палку и безжалостно бил животных, которые отстали, не обходил и рабов-погонщиков, кричал:

- Эй, лодыри!.. Вперед! Отдыхать будем в Саиси. Вперед!

Его высокая костлявая фигура с бронзовым безусым лицом и черным блестящим чубом, в котором виднелась реденькая седина, говорила о своей значимости и неутомимости.

Солнце уже кровавилось на базальтовых шпилях далеких гор, медленно гасло, когда перед ними в долине стал вырисовываться город мудрецов - великий Саис, в котором был главный храм Исиды. Густо настроенные дворцы, обелиски и колоссы вздымались над огромным количеством низеньких с плоскими крышами хаток, крытых стеблями финиковых пальм.

На околицах города кучерявились гибкие деревья и виноградники. С пригорков прямоугольными клиньями сбегали зеленые посевы. На бахче завязывались плети арбузов и дынь, а за озерцом синел гранатовый лес. Лаодика не могла отвести взгляд от чудесного города. Она в детстве слышала рассказы мудрецов, которые приезжали в Антиохию, о его красоте и богатстве, и уже тогда пожелала побывать в Саиси - в храмах великих богов, воздать уважение своим присутствием жрецам. Но обстановка заставляла ежегодно откладывать поездки. Наконец такая возможность появилась. Она снарядила караван, выбрала из опытных воинов охрану и отправилась в далекую и тяжелую дорогу через плоскогорья и полупустыню, покрытую осокой, полынью и кустами тамариска. Но безо всякой нужды останавливаясь в богатых местах и роскошных растительностью оазисах, затратила время, и теперь едва наверстала срок.

Предместье Саиса встретило их безлюдьем и густыми сумерками. Ущербный месяц пугливо выглядывал из-за туч, серебря вершины деревьев на склонах.

Стояла тишина, но уже ясно угадывался праздник: далеко в центре города поблескивали костры, и слышался приглушенный гомон праздновавших людей.

Миновав высокую стену цитадели и выехав на взгорье, они встретили процессию Исиды, внезапно появившуюся из-за поворота широкой улицы.

Процессия засверкала огнями, загремела колокольцами, зазвучала песнями. Впереди, украшенные цветными лентами и веночками, шли веселые женщины. Под звуки флейт и пение гимнов, они разбрасывали цветы по улице, кропили стены сооружений ароматными маслами. Голосистые мальчишки освещали им дорогу факелами.

Вот торжественно, в белых одеяниях, прошли важные жрецы. На руках они несли статуи богов и золотую посудину Исиды, которая глубоким молчанием сохраняла в себе суть высокой веры. Шли седобородые важные старцы, опираясь на посохи. Шли мужчины в разноцветных париках и с декоративными бородами, - по обычаю в будни они брили себе бороды и головы, а во время праздников надевали парики и подвязывали фальшивые бороды. Шли юноши и девушки в праздничных нарядах. Весна и песня цвели на их лицах.

В порыве радости Лаодика одела на голову белую Исидину митру. Остановила своего верблюда, достала кошелек и стала кидать в процессию деньги. Серебряные драхмы и лепты посыпались, покатились под людские ноги. Еще звонче зазвучала песня, еще громче загремели кроталы. Люди восклицали: "Слава царице Селевкидии!.. Слава!"

К Лаодике подошел высокий стройный парень и, подпрыгнув, надел ей на голову венок из живых желтых цветов - символ благосклонности и любви.

Царица поцеловала парня, подарила золотое кольцо. Еще никогда не доводилось ей видеть такого пышного веселого праздника. Почти всю ночь проездила по городу на празднично наряженном верблюде с толпой празднующих людей.

Была и на берегу священного моря, заходила в храм богини Исиды, когда жрецы делали жертвоприношение - кровью зарезанной козы кропили людей, что молились, чтобы они до конца своих дней были здоровы и счастливы.

В храме верховный жрец взял ее за руку и торжественно вывел на высокий помост, украшенный слоновой костью, где стояли, изготовленные из эбенового дерева и инкрустированные золотом, кресла для почетных гостей. В праздничном одеянии она сидела под голубым балдахином на виду молящихся, которые пели в честь ее песни. И горячее чувство собственного достоинства и великого счастья согревали ей душу. По окончанию молитвенной службы к ней подошла жрица храма, которая гадала по внутренностям животных, и сказала:

- Вельможная женщина, я гадала на твою судьбу, и внутренности жертвенной козы поведали, что твоя дорога пойдет гористыми склонами, взойдет на вершину, но солнце будет внизу; речка - как море, а море как речка... На перекрестных дорогах будет мучить жажда, но живая вода убежит... Солнце зайдет и запрячется трижды, и звезды разбредутся, как овцы, напуганные зверями...

Вера в приметы и гадания были очень популярны в Саиси. Лаодика это знала, потому терпеливо слушала жрицу, чтобы не обидеть, пыталась ее слова пропускать мимо ушей, забыть их, только они не забывались, находили уголки в памяти и крепко держались там: "Дорога пойдет гористыми склонами…"

Утром вышла на террасу дома настоятеля храма. Солнечные лучи приятно щекотали оголенные плечи.

Она пошла по улице, чтобы осмотреть архитектурные сооружения и храмы, обставленные белыми каменными колоннами, и снова увидела парня, которому подарила золотое кольцо.

Простоволосый, он стоял около каменного сфинкса, что высился на площади перед храмом. Его красивое смуглое лицо было приятным и мягким, черные волнистые волосы мокрыми прядками поприлипали к вискам выпуклого лба. Упругие мускулистые бедра, туго обтянутые до колен серой тканью, подчеркивали его красоту и силу. Юноша был одет в льняной хитон нараспашку.

Недалеко от него, сложив на груди руки, навзничь вытянулся на земле чернобородый лысый мужчина. Под его головой лежал ноздреватый камень, а под ногами - высокая замусоленная подушка. Мужчина громко читал слова, высеченные на стеле, что стояла перед ним. "Я Исида, владетельница всех земель. Я вместе с Гермесом изобрела демотическое и священное письмо, чтобы не все писали одними и теми же знаками. Я - жена и сестра бога Осириса. Я - мать Гора... Я отделила землю от неба... Я та, что выходит в созвездие Пса... Я утвердила силу справедливости. Я вместе с Осирисом положила конец людоедству. Я управляю молнией, смиряю и поднимаю волны моря, побеждаю судьбу..."

Это было интересно. Лаодика послала Варрона узнать, что это за люди, откуда они и почему тот лысый чернобородый мужчина в необычной позе читает священное письмо.

Варрон быстро вернулся и доложил, что чернобородый - философ из заморского края, у которого, похоже, не все дома. Пускай царица сама рассудит.

Варрон замолк. Переступив с ноги на ногу, начал рассказывать:

- Царица, я спросил его: Откуда ты и почему в такой необычной позе читаешь святое письмо? А он говорит: "Отойди от солнца". Я отошел и говорю: Солнце не только твое. Он говорит: "Ты какого царя слуга?" Отвечаю: Я слуга вельможной царицы Лаодики, жены царя Антиоха. Она хочет узнать, кто ты, откуда и почему по-человечески не читаешь святое письмо богини Исиды? А он говорит: "Так пускай она подойдет ко мне сама". А я говорю: Ты что недослышал? Она царица...

Варрон снова замолк. Немного погодя, добавил, что философа звать Хазаром, что он бесстыдный и нудный, а положил ноги на подушку потому, что они за прошедший день прошли землю от восхода до захода солнца. Голова же в то время отдыхала...

- Кто другой, молодой? - спросила Лаодика.

- Тот здоровый красавец? Хазаров ученик. Вылупил на тебя глаза и молчал. Я говорю: Отведи глаза, ибо ослепнешь. Тогда он на меня так поглядел, что жутко стало. Паршивый парень.

У Лаодики дрогнула бровь, будто ее задела муха. Приказала Варрону, чтобы пригласил тех двоих чужестранцев к ней на беседу, когда она вернется из храма.

Трудно сказать, кто из них больше понравился царице - то ли Хазар за научную эрудицию, то ли Арридей за необыкновенную красоту и молодость. С тех пор она не отпускала их от себя. Одарила деньгами, обещала высокие интересные государственные должности, богатые библиотеки, музеи, вещи великих мастеров, древние рукописи мудрых людей... Любой ценой старалась привезти их в Антиохию, расширить круг придворных учителей, мудрецов, чего со временем и добилась.

... В Антиохию возвращались не торопясь. На привалах любила слушать не только философские беседы, но и поэзию Гомера, которую напамять читал Хазар:

"Гнев воспевай, богиня Ахилла, сына Пелея,

Пагубный гнев, что горя немало ахеям принес...

Калхас восстал Фесторид, верховный птицегадатель,

Мудрый, ведал он все, что минуло, что есть и что будет,

И ахеян суда по морям предводил к Илиону

Даром предвиденья, свыше ему вдохновенным от Феба.

Он, благомыслия полный, речь говорил и вещал им:

"Царь Ахиллес! возвестить повелел ты, любимец Зевеса,

Праведный гнев Аполлона, далеко грозящего бога?

Я возвещу; но и ты согласись, поклянись мне, что верно

Сам ты меня защитить и словами готов, и руками.

Я опасаюсь прогневать героя, который верховный

Царь аргивян и которому все покорны ахейцы.

Слишком могуществен царь,

на мужа подвластного гневный…

Верь и дерзай, возвести нам оракул, какой бы он ни был!

Фебом клянусь я, Зевса любимцем, которому, Калхас,

Молишься ты, открывая данайцам вещания бога

Здесь, пред судами, никто, покуда живу я и вижу,

Рук на тебя дерзновенных, клянуся, никто не подымет…

Но Арридеевы рассказы были ближе к сердцу. Целыми днями слушала о славных подвигах героев, царей и борцов; о битвах с центаврами, лютыми зверями и морскими чудовищами.

- Ее звали Атлантой, - тихо говорил Арридей. - Отец Яз проклял ее лишь за то, что она родилась девочкой, а не мальчиком, как ему хотелось. Ночью, когда буря ломала столетние деревья и трескалась земля от грома, выкрал ее из коляски и прячась от жены, вынес ее на гору Парфенон, да и кинул ее там в чаще шумливого бора. "Сгинь, ненужная, - крикнул Яз. - Пусть звери разорвут твое тело, а боги не заметят тебя!" Его глаза горели злым огнем... И было страшно смотреть на старого Яза, когда он возвращался домой.

Полыхали звезды в высоком египетском небе. Легкий ветерок баловался в кустах тамариска, раздувал дорожные костры, напевал одну свою мелодию о бесконечности мира. В нимбах месячного света виднелись островерхие массивные горы, четко вырисовывались в небе острыми шпилями.

Лаодика, затаив дыхание, слушала рассказ:

- Но великие боги не допустили смерти. Привели чабанов, которые накормили ее овечьим молоком и сыром. А что за девка выросла! А красота, а разум, а стройный стан - в свете не найти!

Лаодика невольно дернула плечом.

- Разве что, - поглядев на Лаодику, продолжал рассказ Арридей, - лишь с красавицами-царицами можно было ее сравнить. Вернувшись к своим родителям и простив Язу его недобрый поступок, она начала охотиться на зверей. Центавры Роик и Гилай замыслили убить ее, но сами погибли от ее стрел. Никто не мог лучше, чем она, пускать стрелы, владеть кинжалом, хитрее заманить зверя в ловушку.

Арридей помолчал, подкинул дров в очаг, ближе подсел к Лаодике.

- А в то время в Каледонии появился дикий кабан и был такой страшный и свирепый, что и посмотреть жутко, - продолжал юноша свой рассказ. - Охотники отказались охотиться на него, но не она. Через несколько недель ее помещение украсили новые охотничьи трофеи - голова и шкура каледонского вепря. О, что за девка была!.. Сотни женихов сватали, но всем она отказала. Только Меланиок терпеливой любовью пленил ее сердце. А через год Атланта родила ему сына Парфенопея. "Милый, - говорила мужу, - наш сын будет известным во всем мире героем. Смотри, какие у него светлые глаза. Он имеет мое сердце и твою настойчивость".

Лаодика с интересом слушала Арридея, была счастливой. Ей импонировала новая дружба с чужестранцами, интересными умными людьми.

Как-то в обед караван остановился возле большой речки.

Когда начало вечереть, она с Хазаром и Арридеем пошла на зеленый мыс, что острым клином врезался в голубую воду реки. На склонах небольшими цветастыми полянками виднелись плантации огородов. Черномазые крестьяне шадуфами, специальными техническими приспособлениями, подавали на них воду из речки.

Хазар приостановился, минутку рассматривал роскошный пейзаж, а потом стал говорить:

- А не было бы людей на земле, если бы не эта речка. И не было урожайных нив, если бы не она. Никто не изменит ее высоких берегов, ибо создана богами. У нас будут дети, и у наших детей - дети, и ее хватит на всех, ибо она вечна...

Лаодика с интересом слушала его поэтичный рассказ. И какая-то дивная набожность охватывала ее душу. Она гипнотизировала, казалось, что сама становится речкой, лежит между зеленых берегов и нежится под ласковым солнцем. Для нее поют птицы, веет ветерок и бьют поклоны нежные молодые деревца.

Она, наполненная радостью жизни, широко развела руки, как будто хотела на невидимых крыльях подняться в небо и летать над миром сказочной белой птицей.

- Уважаемый Хазар, скажи, почему люди прикованы к земле, а птицы летают?

- Потому, что они птицы.

- Я бы хотела быть птицей.

- Тогда не была бы царицею, - сказал с лукавинкой Хазар.

Караван перешел гряду песчаных холмов и остановился на отдых в богатой зеленой травой долине около безымянной речки.

В зарослях шастали непуганные звери. Они еще не видели человека и без особого страха с интересом смотрели из-за кустов, гадая, кто пришел: друзья или враги?

Гиены и лисицы близко подходили к лагерю, ложились в траву и зорко следили за вновь прибывшими, которые развьючивали верблюдов, натягивали шатры, разжигали костры.

Белые глазастые птицы, похожие на морских мартынов, шумно кружили над лагерем, гулко хлопали крыльями, садились на верблюдов и клевали их. Верблюды брыкались, отвечали громким хрипом, но птицы не улетали. Садились им на головы и норовили клюнуть в глаза.

Люди надевали островерхие войлочные капюшоны, чтобы чего доброго, не проклевали им головы, с опаской поглядывая на разбойников.

Варрон махал на них палкой, ругался:

- Наглецы!.. Вы не птицы - звери!.. Бандиты! Чтоб вам пусто было; чтобы змеи поели; чтоб ветер крылья поломал; чтоб гнезда развалились; чтоб вас огонь спалил!

К евнуху подошел Хазар:

- Варрон, прикуси язык. Таких птиц уважать надо, а не проклинать.

- За какие подвиги?

- За отвагу и любовь к своей земле. Чья земля, того и законы. Птицам не нравятся верблюды. Они не хотят видеть их в своей стране.

- Какой еще стране?.. Что-то ты неверно толкуешь, философ.

- Не все то неверно, что непонятно. Еще пророк сказал: "Каждому живому созданию дана любовь к своей земле, а у кого ее нет, тот обречен на вымирание!"

Евнух удивленно глянул на Хазара.

- Что, я должен им подставлять свою голову? Нет, подставляй свою, а с меня довольно… Впрочем, земля не им принадлежит, у них - небо. А я туда не лезу.

Варрон удовлетворенный своим ответом, подошел к двум бородатым воинам, которые стояли в стороне и слушали дискуссию.

- Бородачи, - сказал евнух, - завтра рано пойдете на охоту. У нас мало мяса. Наточите копья, да подберите добрые стрелы. Сытых вепрей тут много - сами пойдут в руки.

- Безбородый бородатого учит, - сказал кто-то из воинов шепотом, но Варрон расслышал и оглянулся:

- Вижу бороду, да не вижу ума.

- Мудро говоришь, евнух, - подкинул реплику Арридей. Варрон пропустил его слова мимо ушей, продолжая говорить:

- Вот так, бородачи, пойдете на охоту… ты и ты, - он указал взглядом на присутствующих, - и … ты, чужестранец.

Он так называл Арридея, показывая свое превосходство над ним.

С первых дней появления Арридея Варрон невзлюбил его. Боялся, чтобы молодая красивая царица, за которую он несет ответственность, не поддалась его мужским чарам. Потому не спускал с них глаз, ходил следом, как надзиратель.

В юности, добровольно согласившись стать евнухом, он был взят в царский двор. Царь пригрел его. Тогда ему разрешалось заходить к царице в спальню, раздевать ее, массажировать и водить в храм на молебны. Он хорошо знал тайны придворных чиновников. Мог рядом с царем присутствовать на приемах чужестранных послов и царей. Сатрапы, наместники провинций бегали перед ним, а военачальники традиционно приветствовали и выкрикивали:

- Хайре, Варрон! Здравствуй, радуйся!

- Хайре! - отвечал Варрон.

Евнух ревностно оберегал свой статус, при надобности всегда подчеркивал превосходство над простыми смертными. Потому Арридеева независимость и развязанность бесили его, задевали тщеславие.

Арридей понимал евнуха, но не щадил его.

- На охоту я не пойду, - сказал Арридей. - У меня короткий меч.

- Пойдешь.

- Не пойду!

- У нас мало мяса, что будем есть?

Из шатра вышла Лаодика:

- На охоту Арридей не пойдет.

- Но, царица, у нас мало мяса, - обиженно пробормотал евнух.

- Арридей останется в лагере, а на охоту пойдешь ты.

- Я?

- Ты!

- Но, царица, я отвечаю за твою безопасность. Должен быть рядом. И что скажет мой царь, а твой муж?..

Лаодика меняется в лице, сдерживает свой гнев.

Слуга хорошо знал горячий характер своей царицы, поспешил опередить ее вспышку.

- Хорошо. Слушаюсь. На охоту пойду я, - с выражением недовольства на лице, сказал евнух, скрестив на груди руки и низко поклонился.

Ранним утром, когда Варрон с воинами пошел на охоту, Лаодика предложила Арридею пройтись по берегу реки Хитон.

Шли берегом медленно. Молчали. Наслаждались красотой пейзажа.

Тумана уже не было на зеленых склонах, только возле крутого берега чуть задержался на плесах речки. Воздух, настоянный на душистых травах, дышал здоровьем, безошибочно улавливался ровный пульс Вселенной. Певучие непуганные птицы, увидев людей, не молчали. На речке нет-нет, да и вскидывались рыбы, и черные бакланы ловили их. Ласковый шум зеленых деревьев, ритмический плеск волн, успокаивающий гомон птиц, земля и небо вместе творили волшебную симфонию мира.

Лаодика и Арридей, минуя шумливые родники с прозрачной водой, вышли на крутой каменистый берег. Молчание нарушил Арридей:

- Родниковая вода - молоко земли. Ею пользуются люди и боги. Хочешь быть здоровым, пей всегда родниковую воду.

- Оно и видно, - молвила Лаодика, - ты, наверно, пил молоко земли, потому здоровый и сильный, как молодой буйвол.

- Не только от этого.

- А еще от чего?

- От благосклонности царицы.

Лаодика ласково посмотрела на него, улыбнулась.

Перед ними лежала поляна, застеленная густой накануне умытой дождем травой. За ней стояла стена чернолесья. Кое-где были деревья-сухостои, пагубное наследство помета бакланов.

- Там за поляной наичистейшие родники, - сказал Арридей, - Идемте и напьемся здоровья.

Шли спокойно, перебрели неглубокий ручей, обошли озерцо, поваленные ветрами старые дуплистые деревья, и вышли на пригорок.

Внезапно из леса выбежал крупный вепрь со стрелой в бедре. Он крутился на одном месте и пытался схватить стрелу зубами, но она глубоко сидела в теле и кабан люто грыз свою шкуру и пронзительно верещал.

- Ой, что это? Идем отсюда, - забеспокоилась Лаодика.

- Подожди тут, - сказал Арридей, отцепил меч от пояса и побежал к зверю.

Зверь не убегал и не оборонялся. Он долго бежал по зарослям, болоту и лесу, растратил силу и теперь только кусал самого себя.

Арридей с плеча опустил меч на его голову. Вепрь конвульсивно шарахнулся вбок, свалил его с ног и упал рядом мертвым.

Лаодика испуганная и раскрасневшая, прибежала, когда Арридей стоял без хитона около поверженного зверя и вытирал кровавые царапины на своем предплечии.

- Болит? - тревожно спросила царица.

- В дороге заживет.

- Заживет, если квалифицированно зализать. Наши военачальники в походах учат вояк, как правильно это делать, но мало кто из них делает и преждевременно гибнут.

- Может покажешь, как правильно делать?

- А почему бы и нет? Делается так.

Она широко раскрыла рот, облизала свои губы и, наклонившись, начала легко лизать кровавые ранки на его теле. И сразу какая-то горячая неведомая волна накатилась на нее, затуманила голову, убаюкала душу. Ноги не слушались. Сладкая невесомость оторвала ее от земли и понесла на своих широких крыльях в мир блаженства. Она поняла, что падает. Правой рукой обхватила Арридея за шею и потянула его вниз.

Когда Варрон, долго бродя по лесу, нашел след вепря, которого ранил, - воины отстали от него еще при облаве кабанов, - и появился на поляне, Лаодика расхристанная, с открытой грудью лежала навзничь на сочной измятой траве под кустом дикой оливы. Глаза закрыты, на лице радостный покой.

Арридей купался в речке. Увидев утомленного, забрызганного болотом евнуха, начал взбалтывать руками воду.

Варрон изнуренный и вконец растерянный, стоял, как вкопанный. Чего больше всего боялся, то и случилось. Если об этом догадается царь, ему не сносить головы. Страх охватил душу. Перед глазами поплыл страшный час казни. Он замордованный стоит перед своими горожанами на деревянном эшафоте и просит пощады, а лукавый враг Ювенал, которого часто бил за лень, готовится старым щербатым мечом рубить ему голову.

- Чего стоишь? Подай мне одежду! - крикнул Арридей с берега.

Евнух, словно проснулся, схватил хитон, лежавший возле царицы, рысцой побежал к Арридею, скрестил на груди руки и низко, как, царю поклонился.

- Я был на охоте… ничего не видел… не слышал, не знаю, - плаксиво пробормотал Варрон.

- Разумно говоришь, Варрон. Быть мудрым - это верно предвидеть свое будущее. Только неразумные осуждают то, чего сами не понимают.

- Слушаюсь, - сказал евнух с выражением покорности на лице, и снова, как царю, поклонился.

- Хорошо, хорошо… - благосклонно сказал Арридей. - Только царские поклоны оставь царям, а мне отдай мое.

- Слушаюсь, уважаемый…

- Вот и хорошо. Твой бог, Варрон, не обделил тебя разумом.

Лаодика раскрыла глаза, оперлась на руку, усмехнулась.

- Дорогой и верный Варрончик, ты отличный охотник. Герой! Забирай своего добытого лютого зверя и неси в лагерь. Сегодня мы в твою честь устроим праздник. Будем пить царское вино и петь веселые песни.

Когда, наконец, они прибыли в Антиохию, царь щедро одарил Хазара деньгами и дорогой посудой. Арридея обошел вниманием, заметил подозрительное внимание молодой жены к нему.

Варрона за мужество и охотничий талант, о котором, скрывая правду, красочно рассказала жена, наградил широким цветным охотничьим поясом с шелковыми кистями.

Слава о евнухе-охотнике быстро облетела сатрапию и стала широко известной. Люди говорили, что Варрон имеет волшебную силу и ему не страшен самый лютый зверь. Лаодика сознательно и рьяно раздувала эту небылицу и советовала поэтам и певцам сочинять хвалебные песни в его честь, как особую награду за молчание. Со временем уже сам Варрон хвастался перед горожанами, что вепри одного духа его боятся.

Как-то царь Антиох услышал от чужеземных торговцев, что в Египте появился охотник, который одним махом меча убивает двух кабанов-секачей и лучше его нигде нет охотника. Это зацепило честолюбивого царя. Он вызвал Варрона, сказал:

- Слышал, что говорят чужестранцы? Какой-то паршивый египтянин одним махом меча убивает двух секачей. Славный Варрон, верю в твою мужественность и охотничье счастье, думаю, что ты не осрамишь нашу страну, утрешь нос поганому египтянину. Мы тоже имеем не худших охотников и один из них - ты. Завтра пойдешь на охоту и убьешь не двух, а трех вепрей. Пусть знают, что Селевкидия небедна на людей, преданных царю.

Варрон побледнел. Еще со вчерашнего дня его не покидало предчувствие беды. Теперь он понял - это его смерть. И не ошибся. На охоте в лесу он долго и не ходил, отыскивая кабанов. Молодой, хорошо упитанный, полный стремительной энергии щетинистый вепрь-секач острыми, как ножи, клыками распорол ему живот.

Хоронили Варрона с почестями героя. По охотничьим обычаям завернули его в кабанью шкуру и на носилках, украшенных цветами и костями вепрей и львов, отнесли за город и в присутствии членов царского двора сожгли. Жрецы молились, а бывалые охотники бросали в огонь куски вепрятины.

Вскоре появилась легенда об отважном Варроне, и царь поставил на площади каменную стелу с надписью "Мужество Варрона - пример молодым поколениям".

Проходили годы. Не одного сатрапа воспитал в Антиохии Хазар. Не один раз давал добрые советы царю.

Он то отстаивал идеалистическое учение Платона, то признавал принцип материализма, изложенный Аристотелем, то видел тайны жизни в стоицизме Зенона, - его интеллект не знал отдыха. Скоро поседел, а плечи согнулись, но не пошатнулся его авторитет среди придворных и учеников. И неудивительно, что за мудрыми советами не только Лаодика, а и другие члены царской фамилии обращались прямо к нему - Хазару.

Арридей, казалось, был навечно обречен на молодость, расцветал и мужал с каждым годом на радость Лаодике.

Антиох пытался избавиться от него, но всегда натыкался на резкий отпор жены и старого философа.

Позднее, казалось, забыл о нем, не обращал внимания на слухи и доносы на Лаодику, а подарив ей Паннукоме, сам посоветовал взять Арридея экономом, на что она с большим удовольствием согласилась.

…Лаодика нашла Хазара в библиотеке. Углубившийся в чтение иероглифов, он, сгорбившись, сидел за небольшим мраморным столом, на котором пылали светильники. За рядом колонн, что делили помещение на две половинки, среди вещей что-то искал Эфеб, ученик школы философии и риторики. Его тонкая высокая фигура, обернутая белой хламидой, временами бесшумно кланяясь, протягивала к земле руки, как бы ловя собственную тень, что лежала на полу между глиняными амфорами, свертками пергамента и папируса, сундуками с глиной для статуй и самими статуями.

На передней стене висел медный щит, украшенный мелким орнаментом. Слева, перед Хазаром высилась скульптурная группа борцов, а над ней на веревке, раскинув белые крылья, свисал бальзамированный Ибис - священная птица.

Поздоровавшись, Лаодика присела рядом с Хазаром, что-то сказала ему на ухо. Тот приподнялся, подошел к Эфебу и попросил выйти из помещения. Эфеб молча поклонился и вышел из библиотеки.

Когда стихли его шаги и Хазар снова вернулся на свое место, царица положила на стол перед ним пухлый кошелек с деньгами. Хазар решительно отодвинул его от себя, сказав:

- Нет, это означало бы недоверие, а недоверие…

- Несовместимо с дружбой, - Лаодика закончила начатую Хазаром цитату из Пифагора, и довольно усмехнулась.

- Верно, - подтвердил философ. - Я твой покорный слуга, давний друг…

- А давний друг стоит трех новых. Разве не так, учитель?

- Нет, не так. Пифагор сказал: Утратишь давнего друга - лучшего не найдешь. Так чего ты пришла? Я внимательно слушаю. Говори.

- Ты когда-то сказал, что власть развращает человека.

- Да, говорил. И теперь скажу то же самое. Все фараоны и цари, которые имели неограниченную власть, кончили плохо…

- Правду говоришь, Хазар. От такой власти мой муж спятил с ума.

Лаодика внезапно смолкла. Нервно поправила складку на одежде и, успокоившись, сказала:

- Дорогой учитель, со мной случилось большое несчастье.

- Счастье и несчастье в душе человека. А душа лечится словом... Расскажи, может, вылечу.

Хазар насторожился. Он понял, что царица пришла для серьезного разговора.

Лаодика рассказала о своей беде спокойно. Сначала ее голос был звонким и уверенным, но дальше стихал, пока не перешел на шепот.

Беседовали долго и откровенно.

Поздней ночью она вернулась в свою спальню. Спала тревожно и недолго. Утром проснулась, позвала служанку и велела отнести царю письменное согласие на добровольный выезд ее из столицы вместе с сыновьями и Хазаром.

Вскоре в покои вбежал возбужденный Гиеракс.

- Мама, мы выезжаем в Паннукоме?

- Да.

- Я не поеду! - решительно сказал сын и надул губы.

- Почему?

- Останусь сражаться с каждым, кто посмеет стать против меня. Я не поеду! Я буду воевать!.. Я имею право на царский трон. Понимаешь? Я не поеду!.. Воины и наши люди вместе станут на мою сторону. Понимаешь, я не поеду!

Лаодика обняла сына за плечи.

- Не горячись. Теперь ты должен покинуть столицу, чтобы позднее стать царем. Надо слушать старших и быть терпеливым.

Она долго рассказывала ему о дворцовых интригах, раскрывала глаза на действительность.

Гиеракс успокоился.

- Тогда возьми в Паннукоме и девушку, что на кифаре играет.

Мать понимающе улыбнулась.

- Хорошо, так и сделаем.

 

 


 

…Прошло два года. Много воды унес Оронт в море. Много изменений произошло в царстве селевкидов.

На троне теперь рядом с царем Антиохом Вторым сидела юная Береника, дочка Птолемея - царя Египта. По сравнению с пожилым царем она выглядела хрупкой веточкой. Придворные удивлялись такому неразумному царскому выбору. В воображении противопоставляли ее величавой Лаодике и не находили ответа на свои вопросы. Что же заставило царя совершить такой неразумный шаг? Какой мудрый человек отказался бы от рассудительной, красивой и весьма уважаемой жены, чтобы соединить свою жизнь с неопытной девушкой? Придворные шептались по углам, насмехались над Береникой.

А царь в душе был рад и гордился молодой женой. С ее появлением в царстве начали сбываться давно задуманные им планы. В державе наступил мир. С помощью тестя Птолемея помирил вражеские племена, грабившие земли; завоевал Бактрию и за отступничество покарал вождя Диодота; выплатил долги соседним царям, сатрапам; рассчитался с воинами. Государственная казна наполнилась чужим золотом.

Лаодика никак не давала о себе знать до тех пор, пока Береника родила царю сына.

Тогда в Антиохию прибыл Арридей. Он привез царю печальную весть о смерти Хазара и письменное прошение Лаодики - разрешить вернуться в отцовский дом. Она обещала вести себя тихо, не ревновать и не делать пакости. Пусть лишь разрешит дожить свой век в городе, где родилась, и вместе с ним, братом, прожила молодые годы.

Царь согласился. И в знак согласия и братской любви подарил ей греческие туфельки.

Арридей в свою очередь от имени Лаодики поднес ему на серебряном подносе большой, зрелый арбуз с сухой плодоножкой и блестящей корой с четкими рисунками на ней.

Антиох с детства очень любил арбузы и потому, когда увидел его, у него загорелись глаза, и ощутил сладкий вкус арбуза во рту.

При первом прикосновении ножа арбуз треснул пополам, раскрыв свою розовую душу. Антиох взял сахарную дольку и аппетитно съел. Потом, как бы что-то вспомнив, посмотрел на посланца.

- Какой вкус!.. А ты бери, бери, ешь!.. - показав пальцем на другую дольку.

Арридей чуть вздрогнул, взял дольку и сделал вид, что с удовольствием смакует.

После еды сразу пошел в безлюдное место, заложил в рот два пальца и выблевал съеденное. Потом достав из-за пазухи плоскую глиняную бутылочку, глотнул из нее зеленую жидкость и снова выблевал. Через час, не отвечая на просьбу друзей остаться до утра и распить с ними кувшин вина, поспешно выехал из Антиохии.

На следующий вечер на дороге к Вавилону, куда он намеревался заехать, его догнал верхом на коне царский слуга и передал страшную весть - умер царь Антиох Второй и Береника просит оповестить его сестру Лаодику, может, еще успеет приехать на похороны.

- Вечером царь еще был жив и здоров, - разводил руками слуга, - лег спать поздно. Как всегда я долго ему чесал пятки, пока не заснул. А рано утром прихожу - мертвый. Говорят, бог Осирис наказал за какое-то непослушание. Люди видели, как падала его звезда. Она была огненная, как солнце, и большая, как гора. Упала в кустарники, что за речкой. Там и лежит. Люди плачут, рабы плачут, сатрапы плачут… Ах, ох!.. Великим и добрым был царь. Он меня хвалил… А я ему честно служил, не так, как другие, что много врут.

Лаодика возвратилась в столицу Антиохию осенью. Десятью навьюченными верблюдами и столькими же ослами привезла свои пожитки. Поселилась в старом дворце своего деда Никатора. Дворец стоял в стороне от главной улицы и был отгорожен каменной стеной.

В солнечный теплый день Береника, одетая в роскошную красную симару, сидела на высоком скалистом берегу Оронта и, раскрыв пазуху, давала малышу грудь. Служанка, которая имела в таком деле большой опыт, подсказывала царице, что да как надо делать, чтобы было молоко. Береника внимательно слушала и под присмотром служанки старательно массажировала грудь.

- Он уже наелся и не хочет сосать, - сказала, когда ее сын заплакал.

- Хочет. Сытые дети не плачут.

- Что же делать?

- Я дам свою грудь, пусть будет здоровым.

По бесцветному небу проплывали быстрые облака, на невидимых нитях тянули свои тени по земле. Ветер, настоянный на запахах тамариска и осенних цветов, раскачивал кусты мимозы, затевая дивную игру с листьями.

По мраморным ступеням вниз к берегу резво ступала нарядно одетая Лаодика. В одной руке держала страусовый веер, в другой - подол своего шелкового платья.

Льстиво поздоровалась с Береникой, она наклонилась над ребенком, цокая языком.

- Какое же красивое, золотое, чистенькое… - говорила она. - Расти большим здоровым, сильным. Расти на радость всем нам и нашим людям.

Береника молчала и крепче прижимала сына к груди. Сердце чувствовало неискренность бывшей царицы, ее присутствие, похвала ребенку пугали мать. Она хотела, чтобы Лаодика оставила ее и ушла. Но та говорила:

- Я радуюсь, что малыш царского рода и такой хорошенький. Когда вырастет, мы его поставим рядом с богами, научим побеждать врагов, писать знаки, владеть оружием. Селевкидия будет гордиться им. Так я говорю, Береника? Я воспитала двух сынов, они уже самостоятельные. Если не будешь против, воспитаю твоего сына…

Долго она еще сыпала сладкие слова, но даже пальцем не коснулась ребенка. Какая-то невидимая высокая стена стояла между ней и младенцем.

И она лишь склонялась над ним, щелкала пальцами и махала веером. Наконец попрощалась и ушла.

- Мальчик мой, - так она называла Арридея, - ты видел попугая у сатрапа? Вот такая замученная и худая Береника. Выхожу на берег, смотрю, - кормит своего отпрыска пустой грудью. Сама, как обезьянка маленькая, костлявая мордочка, как у крысы. Если бы не золотые украшения на руках и не дорогое одеяние, можно было подумать, что она дворовая рабыня. Молока у нее нет. Она с детства испорченная… Я говорила тогда Антиоху, что она больная, об этом и наш Хазар сказал. Не поверил, говорил, что род Птолемеев здоровый и сильный. Мальчик мой, ну как, скажи, можно терпеть такое ничтожество? Это же издевательство над женщиной. Здорового наследника от нее не стоило бы ждать. Ты видел ее сына?

- Не видел и видеть не хочу, - уклончиво ответил Арридей.

- Мальчик мой, я его видела, и от этого меня хватили колики. Мелкое, маленькое, тощее… Царь! Ха-ха!.. Царь! Нельзя спокойно смотреть на такую несправедливость богов. Не успел Антиох умереть, как она послала гонца к отцу Птолемею. Приходи с войском в Антиохию и садись на трон, присоедини Селевкидию к Египту. Скрытая гиена!.. Змея!

- Это правда, что она послала гонца к царю Египта? - спросил настороженно Арридей.

- Правда. Мне сказали верные люди. Мальчик мой, надо спасать государство предков.

- Селевки не мои праотцы, а твои. Спасай сама. С меня хватит!.

- Молчи, - ласково сказала Лаодика и тепло прижалась к нему. - Моя страна - твоя страна. Ты заслужил благодарность и любовь не только от меня. Тебя любят, доверяют и уважают наши люди. Время, мой мальчик, работает на нас, а не на Птолемея и Беренику. Военачальники селевкиды давно ожидают сигнала, чтобы выгнать поганых египтян, которые уже хозяйничают в нашей державе, как у себя дома. Разве ты этого не видишь?

Арридей молчал. Он уже давно догадался, какой игрушкой находится в ее руках. А что мог сделать? Мускулистый, награжденный мощным здоровьем и большой физической силой, он бессилен против ее очарования. Еще в памятном Саиси полюбив ее, обрек себя на слепую покорность. Хазар не раз предупреждал от необдуманных, поспешных поступков. Старался сдержать его, пригашать любовь, но со временем смирился. С годами Арридей оброс бородкой, постарел, но не искал другой любви, кроме царицыной. Покорно, по-рабски выполнял ее прихоти.

Лаодика, спекулируя на его преданностьи, много чего смогла сделать для личной пользы. Теперь награждая жгучими поцелуями и нежностью, она словно прилипла к его уху, нашептывала на Беренику, боясь, чтоб трон и вправду не достался ее сыну.

- Мальчик мой, пойми, нельзя ждать, надо решительно действовать.

- Оставь! - вырвалось из уст растревоженного Арридея. - Чего еще хочешь от меня? Кого еще убить, отравить? Кому снять голову?.. Ты своей страстью испепелила меня, украла душу. Я не шел ни на золото, ни на славу. А ты… Ты!..

- Мальчик мой, нельзя так нервничать. Ты же умный человек.

- Надоело.

- Не брыкайся. Ведь ты… - она губами коснулась его губ, сказала: - Ты будущий царь! Царь!

Арридей удивленно посмотрел на нее.

- Какой державы?

Она расправила его черные, бархатные усы и снова начала горячо целовать, приговаривая:

- Царь Селевкидии. Царь!.. Царь!..

Утром проснулась, нежно сняла со своей груди его сонную тяжелую руку. Сладко зевнула, прижалась своим неприкрытым телом к его телу.

Арридей что-то буркнул сквозь сон, потянул одеяло на голову.

- Мальчик мой, проснись.

- Оставь меня в покое.

Но Лаодика не унималась. Стянула с него одеяло, взъерошила ему бороду, продолжала тормошить.

- Вставай, есть новость.

Арридей уже не спал, но глаза не открывал.

- Ну что?

Она заговорила не сразу. Легла на бок, лицом к нему. Пахучая, умопомрачительная - близкая и далекая.

- Мне приснилась богиня.

- Исида? - заморгал глазами Арридей.

Он не терпел Исиды с бычьими рогами. Не признавал богиней. Советовал Лаодике не верить в нее, заменить какой-нибудь богиней из греческого Пантеона. Там действительно великие, разумные и могучие боги и богини. Они живут в Греции на вершине Олимп, с которой им видно все, что делается на земле. И никто, и ничто не спрячется от их недремлющего ока. Великий Зевс - творец богов и людей правит ими. А какая цена Исиды? Откуда она? От египетских диких племен. Где ее мощь, милосердие?

Но Лаодика твердо стояла на своем, поклонялась только ей. На собственные деньги часто справляла оргии в ее честь. Щедро дарила деньги жрецам. Помогала возведению храма Исиды, упросила Антиоха поставить на площади города скульптуру богини.

- А ты не перебивай, слушай. Мне приснилась Афродита.

- Афродита? - удивленно переспросил Арридей.

- Да. Афродита. Приснилась в длинном светлом платье, с золотыми косами, что спадали на грудь, с красным яблоком в руке. А у ног маленький крылатый ее сын Эрот с луком и золотыми стрелами. Он дергает ее за подол платья, путается под ногами. А то внезапно взлетает в гору, прижмется к материнской груди, то снова опускается вниз.

Арридей улыбнулся. Ему приятно было слышать добрые слова о своей любимой богине из греческого пантеона.

- Приснились, как две капли воды, похожие на ту статую, которую ты когда-то подарил мне.

- То и есть Афродита.

- Да, я забыла, что ты мне уже говорил. - Лаодика помолчала, свесила босые ноги с кровати, волновалась.

- Афродита во сне пришла ко мне и говорит: "Лаодика, выходи замуж за Арридея. Будь ему женой".

- Неужели? - быстро спросил Арридей.

- Да, - подтвердила Лаодика, внимательно следя за выражением его лица. - Но, мальчик мой, я буду законной женой только тогда, когда ты этого заслужишь. Я навеки отрекусь от Исиды и буду любить только твою красивую богиню…

"Отрекусь от Исиды", - она сказала пугливо, тревожно, будто кто-то ее подслушивал.

- Сам подумай, всю жизнь я верила ей. Считала, что защитит от беды. Почти два года просила и ожидала ее благодати. Два года потратила на то, чтобы мирным путем вернуть себе высокую власть. А где она? Вместо того, чтобы наслать смерть на Беренику, подарила ей сына. А моему Гиераксу пересекла дорогу к царскому трону. Нет, не верю больше ей, отрекусь. Выкину из сердца. Раздроблю!.. Под колесницу брошу ее обломки!.. Пусть кони копытами топчут…

Через час в покои вошел раб с кайлом. Поставив скамейку около статуи Исиды, поднялся на нее и, широко размахнувшись, острым кайлом ударил по голове богини. Сорванная с торса и глухо стукнувшись о пол голова Исиды покатилась к ногам Лаодики, которая стояла около своей кровати.

Раб размахнулся в другой раз, и веселый божок Гор, сын Исиды, с распростертыми ручками упал на пол. Загремели частые удары по камню. Серая едкая пыль заполнила помещение.

Вздрагивая всем телом при каждом ударе, Лаодика не сходила с места. До крови кусала губы и неотрывно следила за работой раба. Подсознательно, лишь глазами считала удары: Раз!.. два!.. три!..

Вдруг быстро наклонилась, схватила обеими руками голову Исиды и горячо притиснула ее к груди.

На глазах выступили слезы, лицо болезненно перекосилось. Она плакала.

Арридей, засунув руки под пурпурную тунику на груди, что сморщенным мешком свисала с его плеч, пренебрежительно усмехнулся. Он не был фанатиком веры и не понимал душевной борьбы Лаодики.

Под вечер на месте Исиды уже стояла белая алебастровая статуя вечно юной красивой богини Афродиты.

В покое больше ничего не изменилось. Те же колонны из альгуминового дерева. Те же светильники, что были при Исиде. Но теперь Лаодика душой чувствовала в себе какую-то пустоту, что-то чужое.

Долго еще не могла привыкнуть к новой богине, не находила слов для молитвы, не знала, как величать ее.

Ни слава, ни щедрость, ни Арридеевы рассказы о щедрости, милосердии Афродиты, ни волшебный пояс, которым владела богиня, - ничто не могло вырвать из ее сердца корни, оставшиеся от веры в Исиду.

Служанка еще больше, чем Исиду, возненавидела новую богиню, которая бессовестно оголила бюст, прихотливо согнула правую ногу и на колене держала щит ребром, разглядывая в нем свою красоту. Втайне она плевала в лицо Афродиты, проклинала и рабски, испуганно вытирала свои плевки.

Укорачивались осенние дни. Небо чаще покрывалось облаками. Но дождя не было. Суетливый ветер приносил во дворец запахи сухих листьев и поздних цветов.

Приближался день рождения Гиеракса. Лаодика решила громко отметить его. Позвала своего эконома и приказала, чтобы за неделю приготовил провиант:

- Пусть будет рыба, особенно нарвал. И соленая саранча. И веприна. И сикоморы, кислое молоко, сметана и бананы. Вот цифры…

Она достала из кипарисового сундучка лист папируса и стала водить по нему длинным ногтем.

- Вот цифры. Сколько должен купить оружия и амуниции, сколько раздать денег людям на рынках от имени справедливого Антиоховского старшего сына Гиеракса. Запомни: справедливого, мудрого, добросердечного Гиеракса. Запомнил?

Эконом низко поклонился и, заверив свою госпожу, что ее воля для него закон, вышел из покоев.

Вскоре вслед за ним, закутавшись белым широким шарфом так, что открытыми оставались только нос и глаза, вышла и Лаодика.

Прошла через квадратный двор дворца, обставленный со всех сторон колоннами с белыми кастелянами наподобие бутона лотоса и бросила взгляд на мраморного крылатого льва с хищно раскрытой пастью, что восседал на базальтовом цоколе у входа.

Спокойно шла по каменистым ступеням к Оронту.

Ступени хорошо помнит с детства. Не забыла, как в детстве бежала по ним к речке, а за ней гналась толстая неуклюжая няня-рабыня и громко кричала:

- Лаодика!.. Дитятко!.. Остановись! О, боги, остановите ее! Там - вода!.. Лаодика, не смей туда бежать!

Но окрики няни не остановили ее, а подстегивали, и она без оглядки бежала по ступенькам. Быстро добежала до невысокого крутого берега и прыгнула в речку. Из воды вытянул тогда еще молодой Варрон, бывший поблизости. На берегу подняли ее за ноги и вытряхивали из нее воду. Она энергично сопротивлялась, кусала своих спасителей, громко плакала и просила отпустить. О, что тогда было! Очень разгневанный ее отец, который обожал свою дочку, приказал немедленно отвести няню в конюшню и сказать конюхам, чтобы наказали ее как следует. Позднее черномазый конюх хвастал, что более приятной работы, чем лупить кнутом по оголенной пухлой женской заднице, он еще не знал.

Воспоминание о детстве вызвало теплую улыбку у Лаодики, но тут же она погасла, когда вспомнила, в каком горьком положении теперь при дворе.

Плескались прозрачные волны на пологом берегу Оронта, ворошили песчинки и водоросли. В небольшой пойме, забредя в воду, качались осока и папирус. Пахло мокрым деревом и рыбой.

Лаодика прошла несколько десятков шагов по мягкому влажному песку вдоль берега.

Впереди на скале увидела Беренику в окружении двух рабынь-служанок. Царица, качая младенца на руках, сидела на застеленном темным покрывалом камне.

Лаодика хотела подойти к ней, приостановилась, но передумала и пошла дальше. Из-за угла хижины, одиноко стоявшей среди роскошных пальм, выбежал надсмотрщик рабов, - он тянул за цепь большого серого пса, - и быстро скрылся за земляным валом. Через минуту оттуда раздался полный страха и боли крик человека.

Быстро зайдя за скалы, Лаодика вышла на крутой, поросший травой пригорок. Остановилась удивленная.

В неглубокой балке, крепко привязанный толстыми веревками к кипарисовому стволу, стоял голый безбородый раб. С левого бедра свисали клочья кровавой ободранной кожи. На притоптанную грязную траву текла из раны кровь.

Раб дрожал всем телом и глухо стонал. К нему, разинув пасть, рвался разъяренный серый пес.

Надзиратель рабов, который сдерживая собаку, приотпустил цепь - и пес, прыгнув, впился в живот раба, мотнул головой и попятился от жертвы, чтобы снова напасть.

Раб отчаянно крикнув, что-то хотел сказать. Однако силы не стало, и черная патлатая голова упала на грудь. Налетел порывистый ветер, сыпанул мелким песком на раба, шумливо раскачал ветви на дереве.

Надсмотрщик, перебирая руками туго натянутую цепь, сказал людям, чтобы отошли в сторону. Нашел опору для своей правой ноги на корявой каменистой земле, посмотрел на перепуганных рабов, которые толпой в стороне стояли. Их окружала целая когорта вооруженных воинов.

- Рабы, - крикнул надсмотрщик, - каждому такое будет, кто посмеет поднять руку на своего хозяина!..

Рабы молчали. Охваченные страхом, они жались один к одному, боялись расправы. Так овцы сбиваются в кучу, прячут свои головы, когда их окружают волки. Надзиратель снова крикнул:

- Лодыри-рабы, помните о наказании!.. Помилования не будет!

Снова приотпустил цепь и пес рванулся к искалеченному рабу.

- Стойте! Остановите собаку! - крикнула Лаодика с пригорка.

Надзиратель рабов огляделся и, увидев Лаодику, придержал собаку.

- Что случилось? У меня приказ наказать раба, - недоуменно промолвил надсмотрщик.

- Оставьте раба. Я заплачу деньгами.

Надзиратель уже совсем ничего не понял. Сестра и первая жена царя защищает раба, посягнувшего на право своего властителя. Такого еще он, старый надсмотрщик рабов, верный слуга царского двора не помнит.

Лаодика размотала голову, шарф перекинула через плечо, продолжала говорить:

- Я возмещу убытки… А также по случаю дня рождения моего старшего сына, справедливого царевича Гиеракса, покупаю две амфоры вина присутствующим здесь воинам, и одну амфору рабам.

Говорила спокойно, но громко, чтобы было хорошо слышно всем присутствующим.

Рабы преданно упали на колени, благодарили за милосердие и желали счастливого долголетия Гиераксу.

Лаодика обвела долгим изучающим взглядом воинов говорила:

- Воины, мужественные лучники и мечники, вы отважно стоите на страже государства селевкидов; вы мужественно побеждали в нелегких боях, славно громили тех, кто шел на нас войной; вы заслуживаете высокой похвалы и великих наград. Милосердный царевич Гиеракс любит вас. Если бы он был царем, вы имели бы удвоенную плату и новое военное оружие.

Они давно не слышали такой патетической похвалы в свой адрес, потому с интересом и большим удовольствием слушали Лаодику. Догадывались, куда она клонит, но чего конкретно хочет, не знали.

Разговоры о царской неприязни и несправедливости к своей первой жене и сестре давно тайно велись между горожанами, их распространяли люди Лаодики. Они говорили, что царь Антиох специально подталкивает царя Египта Птолемея узурпировать державу Селевкидию, разрушает местные традиции и не придерживается религии своего народа, и нарушает клятву. Воины и значительное большинство населения симпатизировали Лаодике, жалели ее.

А она говорила:

- Воины, наши военачальники - это ваши мужественные поводыри. С ними вы отважно отстаивали государственную честь, мечом утверждая власть царя над проклятыми врагами. Правдивый Гиеракс, если бы был царем, обеспечил бы вас вольной торговлей всеми товарами и большими денежными наградами.

Лаодика перевела взгляд на военных начальников, которые группой стояли в стороне:

- Военачальники, славные полководцы, вам боги дали разум и красоту; вы честно вели единоборство с противниками, помните, что защищаете свою Родину! У вас чудесные стрелы, что не отклоняются от цели, обоюдоострые мечи, что не тупятся на головах врагов!.. Если бы мудрый Гиеракс был царем, каждого из вас наделил бы богатыми провинциями, сделал бы своими советниками!..

Она не скупилась на обещания, сулила золотые горы, рисовала райское житье каждому, кто станет на сторону царевича и защитит его оружием. Хорошо знала, что без поддержки населения и, в частности, военных начальников, ей своей мечты не достичь.

Не забыла и рабов. Она сказала:

- Честные рабы, вы славные труженики нашей страны. Без вашего великого труда не было бы ни крепостей, ни жилья, ни садов. Держава кормит, одевает, учит ремеслу, заботится о вас. Если бы стал царем Гиеракс, разрешил бы вам быть меченосцами и принимать участие в боях, чтобы стать вольными.

Рабы, зачарованные речью, первые откликнулись:

- Согласны!.. Согласны!..

К ним присоединились воины:

- Согласны!.. Пусть славится род Селевка!

Лаодика не ожидала такой преданности от воинов и рабов, ее глаза засветились, лицо зарделось. Она на прощание помахала им рукой и снова пошла к Оронту, где сидела Береника. Рабынь около царицы уже не было. Не поздоровавшись, она сказала:

- После смерти Антиоха рабы разгулялись, не чувствуют твердой царской руки. Я хотела бы ввести для них жесткие наказания.

Внешне она делала вид, что признает Беренику за главным лицом в государстве, но в душе ненавидела ее.

Береника поняла, какую политику ведет соперница, потому, чтобы избежать беды, возражать не стала.

После смерти своего мужа Антиоха Второго она поняла, что удержать власть при активной оппозиции Лаодики и ее сторонников не сможет. Осталась одна надежда на царя Египта Птолемея Второго, который пришел бы с войском и силой меча утвердил бы ее власть.

После обеда она позвала своего писаря Тита, которому больше всего доверяла, и дала ему лично написанное на пергаменте письмо.

- Мудрый и честный мой Тит, - сказала Береника, - я считаю тебя своим верным другом, потому дала тебе письмо, в котором государственная тайна. Ни один человек не должен знать об этом. Ты должен добраться до Египта и вручить лично его царю Птолемею, моему отцу. Если сомневаешься в своих возможностях, скажи… Найду другого человека, а тебя на какое-то время буду вынуждена изолировать, поскольку ты уже посвящен в государственную тайну.

Она сделала долгую паузу, не сводя глаз с его лица.

Тит, по национальности грек, высокого роста, костлявый, стоял перед ней в заляпанном красками хитоне, и напряженно решал свою судьбу.

- Не настаиваю, - снова заговорила Береника, - если откажешься, найду другого друга. Согласен?

- Согласен, - выдавил из себя Тит. - Попрошу богов Олимпа, чтобы помогли исполнить поручение.

- Вот и хорошо, рада, что не ошиблась в тебе. Наш царский род Птолемеев тоже из греков, и мы с тобой по крови родня. Не забывай эту примету, береги в памяти. А теперь за дело. Иди в свое помещение и без посторонних глаз зашей письмо в карман правой полы верхней одежды. В Александрии дворецкому скажешь, что письмо в правой поле, и ты лично должен вручить его царю. Сегодня под вечер из города выходит караван. Наши торговцы везут свой товар в Александрию. С караванщиком договорено, он примет тебя. У него будет безопасно и надежно на успех.

Тит низко поклонился и в знак особого уважения правой рукой дотронулся полы ее одежды. Направился к дверям, завешанным малиновой с золотыми позументами ширмой, еще раз поклонился и вышел из покоев.

Береника облегченно вздохнула. Теперь она уверена, что получив письмо, отец не задержится прийти с войском и утвердить уже свою власть.

Но свершилось не так, как думалось. На следующий день к Беренике зашел верховный архонт, управитель царской канцелярии, Маркус и сказал, что за городом в прибрежных зарослях камыша рыбаки нашли труп Тита.

От неожиданной вести Береника растерялась, ее лицо вытянулось, глаза забегали, она почти вплотную подошла к Маркусу и голосом, в котором теплилась надежда, спросила:

- Он в хитоне?

- Без хитона… Как мама родила. На теле глубокие ножевые раны, пальцы рук посечены мечом…

- О, Боги!.. - простонала царица. - За что мне такое наказание?..

- Тебе? - переспросил Маркус. - Причем тут ты? Это разбойники убили Тита. Он азартно играл в кости на большие деньги… Может, это расчет за долги.

- Нет, нет… Только не это. Где его одежда? Найдите одежду. Где его хитон? Осмотрите заросли и найдите.

- Его искать незачем. Хитон лежал в грязи под Титом.

- С правой полой?

- Без полы. Пола лежала отдельно у воды.

- Вы осмотрели его карманы?

- Карманы пустые… Правда в одном нашли кусочек пергамента, на нем было какое-то письмо, но в воде оно так размокло и размазалось, что не удалось прочитать ни слова.

Береника отрешенно плюхнулась в глубокое кресло:

- Они это сделали… Это они его убили и забрали деньги.

- Он имел большие деньги? Откуда? Расскажи. Одна голова хорошо, а две лучше.

- Две головы - лаз для выхода тайны. Мне отец говорил, что лучшего места для тайны, чем одна голова, нет.

- Царь Птолемей мудрый человек. Но государственная тайна никогда не хранится в одной голове.

- Так что мне делать? Маркус, посоветуй. Тит имел мое письмо для отца. Это было личное письмо. Кстати, канцелярия уже уведомила Птолемея о смерти Антиоха? Нет? Почему?

- Оповестить еще успеем. Теперь я понимаю, что ты без ведома канцелярии написала о смерти нашего царя и попросила своего отца, чтобы он пришел с войском? Так?

Береника снова встревожилась. Она глянула на управителя с подозрением:

- Откуда тебе известно?

- Я знаю тебя с детства, поэтому не тяжело разгадать твою тайну.

- Ты читал!.. Где мое письмо? Немедленно отдай, а то я вызову стражу.

За многие годы службы при царском дворе Маркус хорошо изучил характеры и психологию царей и цариц, особенно Береники, которая всегда была простодушно-доверчивой и открытой. Он сидел на ложе и тихим спокойным голосом говорил, пощипывая рыжую бороду:

- Я твое письмо не читал, ибо там его не было. Был мокрый кусок пергамента без письма, он лежал в болоте. Если же на пергаменте и было что-то написано, то вода его размыла. Я только догадался, о чем ты могла написать отцу.

Береника поверила архонту. И вправду, если письмо было в воде, он не мог не испортиться и буквы не могли не смыться водой. Злодеев интересовало не письмо, а деньги. Маркус говорит правду, что они убили и ограбили.

Она смотрела на него с надеждой на добрый совет.

- Маркус, что же мне делать? Посоветуй.

- Ничего.

- Как ничего? - спросила удивленно.

- Весть о смерти царя Антиоха, твоего мужа, быстрее людским трезвоном дойдет до твоего отца, чем посланец. Узнав о его смерти, он не задержится прийти к тебе.

- Ты уверен, что придет? О великий Осирис, сотвори мне радость! Маркус, ты правду говоришь, он придет?

- Придет. Я хорошо знаю царей. В таких случаях они проявляют особую активность и рвение.

Береника повеселела, заулыбалась. Подошла к раскрашенной террактовой статуе бога Осириса, стоявшей у окна, и прочитала молитву, которую запомнила с детства:

- Великий Осирис, ты осенью уходишь из жизни, чтобы снова вернуться весной и дарить щедроты людям. Кланяюсь, подари мне радость.

Она позвала служанку и велела принести старого вина.

- Маркус, - сказала Береника, когда служанка принесла вино, - помянем душу Тита по обычаю эллинов. Он принадлежал к их роду и своей жизнью засвидетельствовал преданность царям, особенно моему отцу. Он любил Египет, его культуру, читал письмена…

- Отменно владел письмом, знал иностранные языки… Нам его будет очень не хватать.

Они взяли бокалы с вином и согласно ритуалу поклонились друг другу. Потом подошли к Осирису, поклонились ему, обменялись бокалами и вернулись к столу.

- Тит был эллином, грек, - сказала Береника, - и его следует похоронить по обычаям его народа: положить в рот греческую монету обол. Отец так делает, за что греки любят его. Сделаем так и мы, если найдем монету. Жаль, в казне только вавилонские таланты и минны, греческих нет. - Она взяла кипарисовую шкатулку, высыпала из нее на стол золотые, серебряные монеты разных держав и полисов. - Ага, вот она!.. Это хоть мелкая монета, но греческая. Говорят, что Харон, который перевозит мертвые души через речку Лету, жаден на деньги и не откажется от нее. Маркус, я стараюсь не нарушать традиций чужих народов. Уважаю обычаи селевкидов, не глумлюсь над ложными богами племен, завожу веселые праздники, на которые трачу большие деньги… А меня почему-то в Антиохи не любят. Почему, Маркус?

Маркус ответил не сразу. Его запавшие, покрытые ранними морщинками щеки едва побагровели, по ним пробежал сдержанная дрожь. Он поставил бокал на стол, взял монету и положил в карман.

- Ты, Береника, египтянка, - сказал холодно.

- Да, египтянка, но я ничего плохого не делаю. Как только придет отец или брат, я покину Антиохию.

- Ты египтянка, - повторил Маркус и вышел из покоев.

На следующий день, зайдя в помещение Царской канцелярии, он велел посыльному найти его сына Демосфена, военачальника столичного гарнизона и попросить немедленно придти к нему. Но сын пришел не сразу. Его задержала Береника. Она стояла на крыльце дворца, увидев Демосфена, который шел по двору, позвала к себе. Имела утомленный вид - волосы распущены, щеки не подрумянены, одежды помяты.

- Приветствую жену царя Антиоха Второго, который теперь в подземном царстве сидит рядом с богом Осирисом и печалится о нас, как и мы о нем, - поздоровался Демосфен.

- Сегодня еще Береника, жена Антиоха, а завтра?

- Что, завтра? - не понял Демосфен.

- Царя нет…

- Если есть государство, будет и царь.

- Конечно, без головы государства не бывает, - согласилась царица и сказала: - Сегодня ночью мне приснился благородный Александр, он спросил, много ли у меня войска. Демосфен, ты не знаешь, сколько конников он имел в Вавилоне?

- Три тысячи.

- А сколько имеем мы в столице?

- Тысячу.

- Не мало?

- Александр Великий вел войну, потому и имел большое войско. Мы не воюем, люди мирные… Думаю, что хватит.

- Ты так думаешь? Все цари хотят иметь большое войско. Только Антиох имел мало воинов и не хотел больше.

- Он хотел, но твой отец не разрешал иметь больше.

- Я этого не знала, - разочарованно сказала Береника и спросила: - Ты куда шел?

- Зачем-то отец позвал.

- Ну, иди. Отец, наверное, зовет по важному делу.

Маркус встретил сына настороженно. Как-то осторожно спросил:

- Был у Береники?

- Да. Спрашивала, кем она будет завтра.

- И что ты сказал?

- Что без царей державы не бывает.

- Хорошо, пойдем со мной.

Маркус повел его к приземистому дому, стоявшему за дворцом возле каменной башни.

По коридору зашли в комнату без окон. По углам на мраморных подставках горели светильники. Пугливые тени метались по полу, прятались под стулья и столы. Демосфен был не из пугливых, ему приходилось не раз смотреть в глаза смерти, рубиться в поединках, принимать участие в продолжительных войнах, садиться и падать с коня. Однако отцовская настороженность и таинственность комнаты без окон… светильники… заинтриговали его. Он уже настроил себя на какую-то неординарную беседу.

Маркус начал беседу не сразу. Несколько минут молча ходил по комнате, как бы кого-то ожидая, потом напомнил Демосфену о патриотизме, мужестве, военных обязанностях, расспросил о моральном поведении конников, командиров, что они говорят о смерти царя и его наследниках… Наконец сказал, что ему придется выполнять очень важное и ответственное поручение антиптолемеевцев, приверженцев Лаодики, которые борются за независимость Селевкидии.

- Сын мой, настало время избавиться от Птолемеевской опеки, защитить страну от ограбления египтянами, вернуть мир и покой нашим людям. Мы имеем, возможно, последний шанс. Должны действовать быстро и решительно. Для того и собрались в подпольи серьезные и важные лица. Вчера без ведома царской канцелярии Береника написала Птолемею письмо и велела писарю Титу отвезти его тайно в Александрию и лично передать царю.

Маркус смолк. Подошел к столу и сел на стул. Ожидал вопросов, но Демосфен, пораженный сказанным, как загипнотизированный, стоял неподвижно и не мигая смотрел на отца.

- Письмо, которое написала Береника, у нас, - снова заговорил Маркус. - Им она оповещает отца о смерти Антиоха и свою скорбь. Напоминает былое могущество и величие фараонов, когда владели половиной мира. Вспоминает своих друзей, которые не с ней; пишет, что очень грустит о них и просит поскорее прислать учителей, ибо без них она погибнет. Каких учителей, не пишет. На первый взгляд, письмо сугубо личное и подозрений не вызывает. Но если взять во внимание факт тайной пересылки и приказ Титу держать его в правом кармане (почему в правом, а не в левом?) и лично вручить царю (почему не через Канцелярию?) то возникает подозрение. Береника что-то скрывает. Нам необходимо знать истинное содержание письма. Демосфен, другого человека, которому можно доверить такое дело, мы не знаем. Ты должен поехать в Александрию и лично вручить письмо царю Птолемею, сказать, что письмо в правом кармане. Безопасно это? Нет, опасно.

Если Береника напишет другое письмо и пошлет своего гонца, а он прибудет раньше тебя в столицу Египта, то, сам понимаешь… Но выбора нет. Мы все сделаем, чтобы другого письма она не написала, и гонца не посылала.

Маркус вытащил из-под суконной скатерти письмо и подал его Демосфену.

- Письмо, заклеенное и скрепленное личной печатью Береники. Положи в карман, зашей и береги, как свою жизнь.

- Хорошо, все сделаю, чтобы царь получил письмо, - принимая как приказ, с уверенностью промолвил сын.

Маркус оживился, глаза подобрели:

- Верю в тебя, знал, что не откажешься. Мы должны знать, что затевает Птолемей, о каких исконных землях пишет царю Береника. Почему она хочет покинуть Антиохию, как только придет Птолемей?..

 

Демосфен и раньше знал о землях, на которые претендует египетский царь. Сам термин "исконные египетские земли" появился в период развала мировой империи Александра Македонского, когда диодохи, его полководцы, развязали кровавые междоусобицы за власть. В результате кровавых воен на обломках империи появились новые державы - Птолемея в Египте, Селевка в Сирии, Антогонидов в Македонии. Казалось, долгожданный мир между царями настал. Но в действительности его не было. Цари, разобщенные властью, тайно вынашивали один против другого коварные планы войны. Каждому хотелось иметь больше власти и земли, чем имеет сосед. Особенно непримиримыми были цари Египта. Их разъедала и соблазняла мысль вернуть былое могущество, которая была во времена фараона Аменхотепа Второго, когда в состав Египта входили Эфиопия, Палестина, Сирия и ряд других держав Передней и Малой Азии, богатые на залежи золота и меди. Накопление в державе огромных богатств дало возможность сооружать громаднейшие царские пирамиды, ирригационные системы, воздвигать величественные храмы и дворцы. Сооружать ремесленнические мастерские и успешно защищаться от народностей моря - племен индоевропейского происхождения. Птолемей вытянул на свет божий письменность, что была много веков тому назад, которой пользовался фараон Рамсес Второй в переписке с царем Хеттской державы, с которой Египет сохранял власть над Палестиной и южной Сирией. Он провозгласил также Междуречье Тигра и Эфрата, Сузи, Вавилон, Паннукоме, Бактрию и частично земли Индии, прилегающие к реке Инд, исконными египетскими землями.

Демосфен не стал дискутировать с отцом, догадываясь, что делает он это по решению тайной группы своих единомышленников.

- Отец, вы часто используете слово "мы?" Я хочу знать, кто мои друзья конкретно. Понимаю, что это тайна, но я уже знаю тайну…

Маркус дипломатично промолчал, снова напомнил о чести и патриотизме, о неотложности задания.

- Понимаю, ты имеешь право, со временем узнаешь всех наших друзей, но сегодня обойдемся несколькими…

Он не договорил. Без предупреждения в помещение решительно зашел командир легиона Протей. Демосфен заволновался. Кто? Друг? Недруг? Протея знал давно. Учились в одной гимназии, принимали участие в боях с египтянами, были друзьями. Знал его романтические приключения, интимные встречи с чужими красивыми женщинами, которые часто оканчивались ссорами и драками с обманутыми мужьями. Но не догадывался, что он принимает активное участие в антиегипетском движении.

Протей подошел к Демосфену и положил ему руку на плечо:

- Друг, я слышал твой разговор с отцом и рад, что ты с нами. Верю, сумеешь выполнить наше очень непростое задание. Думаю, что ты не забыл слова мудрого Хазара: "Кто не заботится о свободе своей Родины, тот просто мусор, и не больше"…

- Помню. Помню и то: кто много говорит, тот не слышит.

- Верно. Я буду много говорить, а ты молчи, слушай меня.

- Хорошо. Мне это по душе. Слушать приятнее, нежели напрягать свои мозги, - сказал Демосфен. - Я слушаю.

Протей отошел от него, молча прошелся по комнате, снова подошел и начал говорить:

- С молчаливого согласия Береники нашу страну разваливают египтяне. Разрушают хозяйство, подстрекают обнищавший люд на восстания, пытаются их руками свалить законную власть Селевкидов. Не является секретом, что царь Птолемей давно вынашивает преступный план. Он хочет захватить нашу державу, создать свою великую империю, чтобы стать властителем мира. Мы не хотим быть его лакеями. Мы сейчас свободные люди, имеем свою родину, в которой родились и живем; имеем свои земли и табуны коней… Не желаем работать на египтянина. Ты хочешь?

- Я? Нет. Не хочу и не буду.

- Спасибо, друг. Итак - корабли потоплены. Отступления не будет.

- Хайре! Мы победим, - сказал Демосфен.

- Хайре! Не падай духом! - повторил Протей.

- Хайре! - сказал Маркус.

- Демосфен, я рад, что ты с нами. Давай присягу.

- Присягу? Кому? - удивился Демосфен.

- Нашим богам и Родине.

- Такую присягу я уже приносил.

- Да, приносил, но приносил царю Антиоху. Царь умер и присяги нет. Теперь будешь приносить державе.

- В каком храме?

- Приносить тут.

- Но должен быть верховный жрец.

- Он будет, - сказал Протей и трижды хлопнул в ладони. Двери приоткрылись и на пороге стал начальник охраны цитадели.

- Пожалуйста, пригласи Верховного.

В комнату вошел, сухощавый с мумийным желтым лицом Верховный жрец. Он молча надел себе на голову высокую, украшенную золотом, белую тиару бога Осириса, на которой были нарисованы красками символы жизни - раскрытая пасть крокодила и веселое огнистого цвета солнце. Приняв степенный вид, подошел к светильнику и велел Демосфену завязать глаза куском черной ткани, чтобы ничто не отвлекало от присяги, и стать на колени.

- Мужественный Демосфен, - спокойным сиплым голосом заговорил жрец, - около тебя стоит бог Осирис. Тебе он невидим, только вижу я и говорю его устами. Я буду читать святую присягу, а ты повторяй за мной, и пусть она, как солнце, осветит твою душу. Говори: Я…

- Я, - повторил Демосфен.

- Сын земли и своего народа, - продолжал говорить жрец. - С детских лет призванный богами служить державе Селевкидии, чтоб замыслы богов исполнились… Я спокоен и душа моя не затемнена неправдой… Не шел и не пойду на искушения врага. Никогда и нигде не предам своих родителей, ни друзей, ни царей, ни цариц Селевкидии. Всюду буду идти с ними плечо к плечу, отдавая все мужество и храбрость, и честь… Государственные тайны буду держать за зубами… не буду искать наград, буду говорить только то, что имею право говорить, ибо не все сказанное может быть верно понято… Клянусь богом Осирисом накануне его ежегодного воскресения… Клянусь.

- Клянусь, - повторил последнее слово Демосфен.

Верховный жрец велел Демосфену встать с колен, снять с глаз повязку и, обмакнув белой жидкостью пучку указательного пальца его правой руки, уколол иглой. На пучке выступила капелька крови. Жрец стряхнул ее на папирус, на котором был текст прочитанной присяги, и размазал кровь под текстом.

Присутствующие сердечно и радостно приветствовали Демосфена с присягой. Начальник охраны принес свежеиспеченные пшеничные коржи, апельсины и вино из пальмового сока и меда. Наполнил серебряные кубки вином.

- Поскольку время у нас ограничено, - сказал Протей, держа в руках кубок, - а присяга не будет полной без жертвоприношения, то мы просим Верховного жреца, свидетеля бога Осириса, разрешить нашему высокоуважаемому управителю Царской Канцелярии Маркосу сделать это позднее, например, завтра.

- Просим, просим, - заговорили присутствующие.

Жрец выпил вино и пустой бокал поставил на стол. Начальник охраны снова наполнил его вином.

- Нет большего счастья для человека, чем честно служить богам, - сказал жрец, поднимая полный бокал. - Храмовые жертвенники не могут быть пустыми. Все, что пустое, не дает плода. Они не будут пустыми…

- Не будут, нет, - утвердительно сказал Маркус, - завтра я при свидетелях положу на жертвенник самую крупную овцу из своей отары.

- Одобряю, - сказал жрец.

Протей попросил Демосфена выйти с ним в другую комнату, для личной беседы. Он давал наставления, советовал, с кем встретиться и каким образом уведомлять его. Под конец беседы сказал:

- Думаю, что все мною сказанное, понял. У тебя есть крепкий верблюд и седло с зонтом. Готовься в дорогу.

- Еду сегодня.

- Отлично! Отныне держи рот закрытым, а глаза открытыми.

 

Вороной красивый конь, обвешанный бурдюками с водой и кожаными сумками с дорожным снаряжением, шел легким шагом. Спешить не было надобности. За двое суток караван далеко не уйдет.

В годы войн Демосфену приходилось не раз сопровождать караваны, ездить на верблюдах, дышать горячим песком, всматриваться в знойную даль, где на горизонте на серебряных качелях качаются миражи, и думать: будет ли конец этой нудной дороге. Уже тогда не любил верблюжью езду. Воспоминание о ней всегда навевает тоску, рисует неприветливую картину: безжалостный дневной зной, громкий рев утомленных вьючных животных, тучи песка, монотонное покачивание верблюжьих горбов и неутолеваемая жажда.

Демосфен хорошо знает караванную дорогу. Она тянется от далекого нагорья Средней Азии до берегов Средиземного моря и пролегает вдоль берегов речек и озер, где животным вдосталь подножного корма, а караванщикам блаженный отдых под сенью роскошных деревьев.

Иногда на караваны нападают разбойники и грабят их. Особо опасно в горах, где дорога тянется горными ущельями. Потому ехать в одиночку мало кто решается. Путники пристают к караванам, которые имеют вооруженную стражу, или собираются в отряды, наняв охрану.

Можно ехать и напрямик, но тогда придется вплавь преодолевать несколько широких и глубоких речек, заросших низин и оврагов. Норовистым, навьюченным товарами, неповоротливым двугорбым верблюдам такой дороги не одолеть, а конь может, если он конь, а не осел.

Несколько лет назад царь вел войну с воинственными племенами с моря. В бою ряды антиоховских воинов поредели и назревало полное поражение. Тут вдруг появился Демосфен со своей конницей, потеснил врага и поверг его в прах.

После боя он рискнул повести своих конников домой такой дорогой, напрямую, которой еще никто не проходил.

Кони без особых трудностей одолели болота и речные плесы, и они появились в столице почти на два месяца раньше тех, кто поехал окружным путем. За мудрость и находчивость, мужество и преданность царь Антиох наградил его молодым конем от лучшей царской кобылы Зори. Царь сам повел в свою конюшню и сказал:

- Вот эту белоногую лошадь дарю тебе за мужество и военную смекалку. Ты любишь коней, сделай из нее верного помощника.

Награда конем в державе была наивысшей. О такой награде военачальники могли только мечтать. Конь считался предвестником удачи и богатства. За хорошо обученного боевого коня платили золотом или отдавали большую отару овец.

При конюшне царь держал конюхов, которые отменно знали свое дело. Выращенные ими кони далеко славились, их успешно продавали на рынках Греции, Рима, Карфагена и других городах. Лошадям, которые на ипподромах в гонках занимали первые места, сооружали памятники, а поэты посвящали им хвалебные мадригалы. Цари, приветствуя один другого писали: "Желаю здоровья вам, вашему мудрому роду и вашим добрым коням".

Ходил рассказ о персидском царе Кири, который больше всего любил своего коня. Когда конь, переплывая речку Диалу, утонул, царь в бешеной ярости приказал сатрапам уничтожить реку. Были пригнаны тысячи рабов, они прорыли много каналов для отвода воды в пустыню, после чего речка не стала существовать.

Демосфен дал лошади кличку Кири. Антиоху такая кличка не понравилась, он сказал:

- Конь царя Кири утонул, вот и твой утонет. Лучше зови его Буцефалом, как коня Александра Великого. Александр не меньше любил своего коня, чем царь. Благодаря коню, он выигрывал битвы и оставался в живых. Его конь не утонул - пал в битве на берегу речки Джелом. Александр поставил ему большой памятник на месте, где был бой, основал город и назвал его Буцефалом.

Однако Антиохов рассказ о коне великого полководца не убедил Демосфена. Он продолжал звать лошадь кличкой Кири. Сам его кормил, поил, тренировал… Лошадь привыкла к своему господину, безошибочно и быстро узнавала его голос, росла сильной и выдержанной. Вскоре из жеребенка вырос красивый, в белых носках, вороной конь. Иногда, оставаясь один, Демосфен изливал ему свою душу, делился мыслями.

Вот и сейчас, поглаживая гриву, он в мыслях говорит: "Кири, тебе нет равного коня. И привязался я к тебе, как собачка к царской колеснице. С тобой мне не страшно, знаю, не подведешь… Конечно, прославить тебя, как Александр Буцефала, не могу, памятник не возведу и города в твою честь не построю, но обещаю: всегда будешь иметь пахучее мягкое сено, ячмень, воду, зимой теплую конюшню, а летом - прохладную. Помнишь тот день, когда я впервые тебя оседлал? О, что тогда было!.. Ты встал на дыбы, стрелой помчал по равнине, настойчиво бил копытами землю, вскидывался, брыкался, пока я не упал. Тогда ты остановился и уставился на меня большими глазами:

- Демосфен, что случилось? Ты упал?

- Упал, потому, что ты сопротивлялся бешено.

- Снова сядешь в седло?

- Сяду… Кири, если бы ты говорил, то сказал бы: Демосфен, поехали напрямую, так ближе и время сократим. А я бы сказал: Поехали!

Конь заржал и вымчал на склон. В низине - речка. Откуда? Речки не пересекают караванный путь. Откуда взялась? Что за видение?..

Демосфен огляделся, увидел широкий пейзаж и понял, что давно уже свернул с караванного пути и едет напрямую.

День езды дал себя знать, чувствовалась усталость, хотелось отдохнуть. Он спешился на берегу речки, отпустил коня, расседлал и пустил пастись. Кири не путал, знал, что далеко не пойдет и на первый оклик отзовется. Под раздольным берегом расстелил свой малиново-узорный плащ и сел на него спиной к стволу. Почему-то именно теперь в памяти всплыл эпизод из давнего военного похода…

 

…В провинции Вавилон жило мирное и богатое лошадьми племя. Когда оно там поселилось, никто не знал. Жили мирно, люди сеяли ячмень, держали овец и занимались коневодством. Племя славилось мужественными и трудолюбивыми мужчинами, красивыми женщинами, у которых были длинные шеи и стройная осанка. По обычаю, чтобы девушки имели длинные шеи, их с первых дней рождения держали в специальных колясках. Такие девушки быстро выходили замуж, за них женихи платили деньги, как за особо красивых. Племя платило дань царю Антиоху, давало мед, ячмень, козий сыр, шкуры от рогатого скота. Со временем такой дани царю стало мало и он приказал добавить к дани еще и коней. Племя отказалось. Тогда Антиох снарядил карательный отряд под командованием Псамметиха. Демосфену было семнадцать лет и он, как грамотный воин, выполнял обязанности писаря при обозе. Карательный отряд быстро и плотно окружил первое поселение племени. Псамметиховый глашатай громко объявил, чтобы жители немедленно собрались на площади. Но время шло, люди не выходили из хижин. Тогда разгневанный Псамметих, чтобы напугать людей других поселений, велел воинам насильно собрать их на площади и порубить мечами, за исключением девушек, которые еще не познали брачного ложа, и мальчиков, которых воспитают в духе покорности царю и они будут служить в его войске.

Побоище тянулось до вечера. Плач детей, полный отчаяния крик матерей, предсмертные стоны порубанных мужчин, топот коней, звон мечей, терзали души посторонних. Люди хватали камни, палки и отчаянно отбивались от карателей. Небольшой группе мужчин посчастливилось стянуть с коней нескольких всадников, обезоружить и убежать вместе с женами и детьми. Мстительный Псамметих приказал воинам прочесать лес, овраги, найти беглецов и уничтожить.

Демосфен переписывал имущество убитых жителей, готовил для отправки в столицу. Неожиданно заморосил дождь. Смеркалось. Демосфену захотелось после страшной резни побыть одному, избавиться от гнетущего чувства душевного беспокойства. Он, накинув на плечи малинового цвета плащ, пошел между хижинами поселения к озеру, где стояли высокие скалы странной формы. Казалось, что то были не скалы, а какие-то громадные мифические звери с долгими змеиными хвостами, бычьими рогами и пастями львов. Сбивая кожаной обувью росу с травы, обошел оливковые деревца, поднялся на склон. И сразу услышал какой-то необычный, тонкий голос, похожий на плач младенца. Он сошел с пригорка в овражек, раздвинул ветви куста лещины и замер.

Под кустом сидела молодая женщина и качала на коленях замотанного в тряпье и сено младенца. Женщина посмотрела на чужака и наклонила голову, будто положила на плаху. Демосфен схватился за меч: надо выполнять приказ военачальника - убить беглянку. Поднял руку, но в тот миг дитя заплакало - и меч выпал из рук, воткнулся в землю возле ног. Не понимая, что делает, он скинул плащ и, завернув в него ребенка, положил около матери. Быстро, будто его сглазили, вернулся в лагерь, зашел в палатку и лег спать. Но заснуть не мог. Только теперь сообразил, какую он сделал провинность, не выполнив приказ военачальника. Если какой-то воин случайно наткнется на женщину и увидит его плащ, то ему до утра не сносить головы. И он решает дождаться глухой ночи, когда воины будут крепко спать, незаметно выйти из лагеря, отыскать женщину и забрать плащ.

Мысли роем клубились в голове, ночь тянулась медленно и нудно. Демосфен долго и терпеливо ждал и неожиданно заснул. Проснулся от пинка. Перед ним стоял Псамметих и гневно кричал:

- Встать!.. Немедленно в колонну!

Демосфен растерянно испуганными глазами смотрел на военачальника:

- Вы о чем? Где она?

- Какая "она"! Немедленно в строй, уходим. Нам необходимо окружить другие поселения проклятого племени, пока беглецы не опередили их.

Однако беглецы успели оповестить соплеменников о жестокой расправе собирателей дани над родичами и те, имея много коней, собрались и исчезли в неизвестном направлении, оставив пустым свое жилье. Псамметих, кляня непокорное племя, приказал экспедиции возвращаться в столицу.

Длинный обоз нагруженных возов, навьюченных коней и ослов, отары овец, полз по степи, опаленной солнцем. Султаны пыли стояли над ними и застилали солнце.

В столице царь Антиох, вызвав к себе Псамметиха и узнав о побеге племени, кричал:

- Где кони?! Спрашиваю, где кони?! Мне овцы не нужны, их у меня много. Мне нужны люди и кони. Где люди?.. Я не давал приказа резать их. Земля без людей - пуста. Зачем мне пустая земля? Найди людей и верни. Без них не возвращайся.

В тот же день Псамметих с небольшим конным отрядом выехал на поиски. Вскоре пришла горькая весть: все они погибли в пустыне от жажды. Демосфен никому не говорил о приключении, даже отцу Маркосу. Боялся, что не поймут, обвинят в нарушении воинской дисциплины и трусости.

Ежедневные очередные хлопоты, экспедиционные походы, войны вытеснили из памяти досадный случай.

Быстро дослужился до чина военачальника. И вот сегодня почему-то тот случай вспомнился с особой ясностью, до мельчайшей детальки. Тень легкой скорби или жалости коснулась сердца. Он ладонями разгладил плащ (плащ был такого же цвета и формы, как и тот) осмотрелся вокруг. Кири пофыркивал, пташка, вцепившись в веточку, клевала красную ягодку. На плесе затона паслись водоплавающие птицы. Иногда одна из них, распластав крылья и хлопая ногами по воде, взлетала вверх и, сделав почетный круг над речкой, снова садилась на воду. Такая самодеятельность не нравилась другим пернатым и они встречали ее неприветливо: громко гоготали, а то гонялись за нею, намереваясь хорошо поклевать ее. Одна из птиц, которая села, не стала спасаться. Она приняла воинственный вид и сама пошла в наступление. Поднялся громкий галдеж. Птицы хлопали крыльями, баламутили воду и злорадно теребили одна другую. Быстро на плесе речки забелели перья. Рыба хватала их, и перья, схваченные рыбами, торчком плавали по плесу, как паруса какого-то подводного сказочного кораблика. Птицы не утихомиривались. К ним присоединялся новый гурт родичей, которые отдыхали на берегу, и шум усиливался.

- Тю!.. Тю!.. Сумасшедшие!.. Что вам, воды мало? Солнца? Вон его сколько!.. Угомонитесь и прекратите войну, в которой не будет победителей. Сумасшедшие. Тю!.. Тю!.. - крикнул Демосфен и побежал к воде.

На берегу нашел отполированный волнами речки камень и запустил его в птиц. Птицы вмиг притихли, словно драки и не было, и через минуту все дружно, табуном быстро поплыли от берега, где стоял сердитый человек и что-то кричал.

Демосфен разулся и пошел по берегу. Под раскидистыми деревьями заметил затопленную колоду. Вода неглубокая, чистая и было видно, что там происходит. Маленькие остроносенькие рыбинки подплывали к колоде, что-то выбирали из камушков на дне. Некоторые выпрыгивают из глубины, ловят комаров, падающих в воду. Тогда по поверхности расходятся круги. Иногда подплывают большие рыбины, останавливаются на одном месте против течения и дремлют. Стоит пошевелиться, и они исчезают. Демосфен стоит тихо. Неожиданно к стайке рыбок кинулась серебряная стрела. Это хищная рыба. Она схватила рыбешку и вернулась под корягу. Через минуту снова стало тихо в воде. Рыбинки копаются в иле, а большие рыбы дремлют, лениво вороша хвостами.

Демосфен, зачарованный жизнью подводного царства, сел на прибрежный валун и долго рассматривал речную заводь. Что-то радостное и теплое наполняло его душу. Хотелось петь или приложить ко рту сложенные лодочкой ладони крикнуть:

- О-го-го!..

Но он не кричал, а разделся и с разгона нырнул в воду. Хлопал ладонями по волнам, ложился на спину, нырял, пугая птиц.

Когда искупался и вышел на берег, увидел, как молодой дикий буйвол топчет под деревом его вещи, пытаясь рогами подцепить сумки.

- Эй, ты!.. Остановись! - крикнул Демосфен. Буйвол, увидев голого человека, который бежал с дубиной к нему, недовольно рыкнул и скрылся в прибрежных зарослях залива.

Большого вреда зверь не сделал, но на всякий случай Демосфен повесил сумки на дерево.

На сердце было легко, хорошо отдохнул, и оставлять берег не хотелось.

Решил перебраться через речку завтра пораньше. А там на свой риск поедет напрямую, короткой дорогой. Хотя и знал, что короткая дорога иногда бывает очень долгой. Мысль, что какой-то другой гонец может раньше достигнуть Египта и встретиться с Птолемеем, беспокоила его. На рассвете проснулся с чувством радости и полноты свежей силы. Он осмотрел лозовую корзинку, которую смастерил вечером, позвал коня, оседлал, на седло поставил корзинку с дорожными вещами, чтобы не намокли при переправе, и повел коня к берегу. Кири смело зашел в воду, напился и подбадриваемый хозяином, медленно поплыл. Вода освежила тело и конь энергично работал ногами. Демосфен, держась за седло, плыл рядом. На середине речки появился косяк крупной рыбы. Кири нервно задергал ногами, пытался выскочить из воды, когда становился на спины рыбин. Изуродованная копытами рыба, всплывала вверх животами на поверхность плеса. Демосфен испугался, что Кири мог утонуть. К счастью, обошлось все хорошо.

На песчаном берегу, переупаковав поклажу и наполнив свежей водой бурдюк, с легким сердцем и желанием поскорее добраться до египетской столицы Александрии отправился в дорогу.

За две недели без приключений и особых трудностей преодолел еще две безымянные речки. Кири ни одного раза не подвел, охотно ступал в воду, энергично загребал ногами и отряхивался на берегу от воды, победно поглядывая на побежденную речку.

За речкой начинались пески, что очень удивило Демосфена. Еще десять лет назад песков здесь не было. Это он хорошо помнит. Тогда росла густая трава, под ветром переливался дикий ячмень и поблескивали небольшие озера. Тут он со своими всадниками охотился на антилоп, находил птичьи гнезда, купался в озере, ловил рыбу и не думал, что пески придут на этот зеленый клин земли. Вспомнился старый мудрец, который пришел из какого-то края и проповедовал о неотвратимом конце света: "А это настанет тогда, когда пески доползут до больших морей и речек и засыпят их. Реки потекут под песками, а на морях будут лежать песчаные барханы. Корабли будут лишними и никому не нужными. Стоит будет сесть на коня или верблюда, или осла и ты за день-два доедешь до Афин, Рима или Кипра… А люди погибнут от зноя и голода… И не подадут один другому руку, ибо не будут иметь сердца"…

Ехать стало труднее. Редкая растительность с цепким стеблем и полосы сыпучего песка мешали быстрой езде. Конь сбил копыта, донимали комашки и дневной зной. Приходилось ехать по утрам или прохладными ночами, когда светит месяц.

Настроение ухудшалось, в душу западали сомнения и тревоги. Ехал бы сейчас на верблюде в мягком седле с зонтом, и горя бы не знал. Качался бы на верблюде в такт его шагам и не думал бы о еде, где ее взять? Или любовался миражами: голубыми озерами и райскими оазисами на горизонте, верблюжьими караванами, бесконечно идущими тихим шагом за горизонт в свою сказочную далекую страну.

За плоскогорьем начиналась низина. Там текла речка и виднелся темно-синий лес. Оттуда доносился запах цитрусовых деревьев и влаги. Конь приободрился и энергично побежал рысью.

На высоком берегу речки Демосфен спешился и повел на поводе Кири между деревьями, отыскивая хороший подножный корм. Возле неглубокой балки за пригорком на широкой лужайке пустил коня пастись, а сам полез на узловатое дерево посмотреть: нет ли поблизости хищников?

Свежий ветер нес горький запах прелых листьев и древесной коры. С посвистом рассекли воздух какие-то птицы сели вдалеке от дерева, но кем-то встревоженные поднялись и полетели за речку. Из травянистой логовины выбежало стадо молодых кабанов, за ними бежали крупные вепри-секачи с длинными и острыми клыками. Кабаны остановились под кустистым деревом с грушеподобными плодами, начали есть падалицу. Вдруг насторожились и притихли. Прислушиваются. Еще минута - и, как по команде, все бросились в прибрежный камыш.

Вскоре и Демосфен услышал голос, напугавший кабанов. То был большой, килограмм на триста, полосатый тигр. Видно, долго бродил по густым зарослям и болотам, ибо золотистая шуба была влажной и грязной. Недалеко от дерева, на котором сидел Демосфен, он остановился и стал водить глазами. Солнце из-под деревьев светило ему в глаза, и он смотрел на него, не моргая. Спустя некоторое время прилег на землю, притаился, как перед прыжком. Но передумал, поднялся и пошел за стадом вепрей.

Демосфен подумал о Кири: надо идти к нему, в лесу хищники. Он уже начал слазить с дерева, когда услышал глухой конский топот, тревожное, полное боли ржанье и сухой треск веток. Брыкаясь, Кири выскочил на пригорок, поросший редкой травой. На его груди, вцепившись пастью в горло, висел большой полосатый тигр. Задние ноги тигра волочились по земле, и он пытался повалить коня. Конь бил ногами, отчаянно греб копытами землю, храпел, но сбросить зверя не мог.

- Кири! - отчаянно закричал Демосфен. - Мой милый конь. Я сейчас… Я сейчас прибегу!..

Он спрыгнул с дерева, схватил сухую палку, что лежала рядом, но опомнился, побежал назад, чтоб взять меч. Когда с мечом в руке выбежал на пригорок, коня не было. На толченой траве остались лужи свежей крови и груды земли, взбитые копытами.

В нервном стрессе, не помня, что делает, побежал к речке, вернулся назад и снова побежал к берегу. Там увидел Кири. Он лежал в болоте, живот, как кинжалом, вспорот, горло покусано. Тигр болтался в прибрежной воде. Увидев человека, шумно поплыл к противоположному берегу.

Сраженный горем, Демосфен сев на корточки, положил себе на колени голову коня, ладонью закрыв рану на горле, из которой при храпах вытекала кровь. Кири узнал хозяина, у которого плакало сердце, пошевелив передними ногами, как бы хотел подняться.

- О боги!.. За что? Чем виноват перед вами Кири?!. Кто наслал беду? Как мне быть без него?

Недалеко лежала каменная глыба, наполовину присыпанная песком. Из-под нее вытекал мирно журчавший родничок. На деревьях и кустах весело щебетали птицы, шуршал прибрежный камыш, потревоженный рыбой, да попискивала какая-то зверушка. На противоположном берегу дремали крупные белые птицы, а на водном тихом плесе купались выдры.

Было как всегда спокойно и тихо, - чужое горе их не касалось. Природа продолжала жить по своим неизменным законам.

Конь, выдавив из себя последний хрип, затих. Демосфен сорвал с куста зеленый лист и положил на его глаз. Подумав, попрощался: "Кири, мой единственный любимый конь, прости меня, что не уберег тебя. Без тебя мне будет тяжко и печально, но я должен идти… Должен добраться до египетской столицы Александрии… Прощай".

С тяжелым сердцем он медленно пошел берегом к своим вещам. Без затруднений перебрался через речку, там переупаковал дорожный багаж, взял с собой необходимое и двинулся в дорогу.

Навьюченный торбами, двое суток шел лесом. Дальше за лесом начиналась многокилометровая полоса пустыни. Там - ни воды, ни еды, ни людей. Чтобы вернуться домой, боялся думать. Надо идти и не оглядываться. Бог Осирис видит и поможет перейти пески. На опушке он нашел родник и досыта напился, заменил воду в бурдюке, пересмотрел вещи и выкинул ненужные колчан без стрел и лук. В балке увидел дикую пшеницу, натолок в мешочек зерен, а в кустах выбрал из гнезд птичьи яйца. Пустыня начиналась не сразу. Сначала появились отдельные песчаные плесы. Дальше они попадались чаще, а еще дальше лежала сплошная масса песков. Демосфен шел не торопясь, но упорно. Идти было трудно, особенно переходить высокие раскаленные барханы. Ветер сыпал песок в глаза, донимала жажда. Он замотал голову белой тканью, которой прикрывал Кири, когда его донимали кусающие мухи. Пополудни на горизонте увидел караван. Верблюды шли один за другим в только им ведомую страну, где много воды и пастбищ. Это пустынное марево, обман, чтобы убедиться в этом, надо закрыть один глаз. Если мираж - он исчезнет. Так и сделал. Караван исчез, но теперь на его месте переливаясь блестело прозрачной водой озеро.

От долгой и тяжелой ходьбы болели ноги. Покалывало в спине. Он чаще стал прикладываться к бурдюку, пил воду и чувствовал облегчение.

Ветер усиливался, катил тучи горячего песка, скрипел на зубах.

В слепящей солнцем дали он увидел сооружение. Это была гробница управителей провинций. Он и раньше видал гробницы, каменные строения, что стоят около пирамид. Но тут фараоновых пирамид не видно, а гробницы стоят. Чьи? Какого царя?.. Какого века? Интерес подтолкнул его направиться к ним.

Изрезанные песчаными бурями каменные стены свидетельствовали об их многовековой давности. В похоронной части гробницы черным глазом зияла глубокая шахта. На ее дне были камеры, облицованные мраморными плитами, в них хоронили забальзамированных вельмож. Камеры пусты… саркофаги разрушены, оберточная ткань мумий разодрана, - явные следы грабителей. Злодеи искали золото, украшения и дорогие амулеты, какие были под бинтами. Туда их клали жрецы при бальзамировании умершего богатого египтянина. Ими умерший должен одарять богов подземного царства.

Одна мумия валялась возле входа в гробницу. Ее покров порезан, из прорези видны белые кости скелета. У гробницы на стенах виднелись рельефы - изображения богов с головами соответствующих им священных животных и птиц. На верхней части стены было написано: "Властители всех земель, посмотрите на мои несметные богатства. В великих битвах я победил противников, создал царство, которого не объехать ни на коне, ни на верблюде, ни на осле…

Я имею золотые ноши и сорок красивых женщин, десять табунов коней и несчетно овец… Я избранный богами и мне равного нет".

Демосфен прочитал надпись и скептически усмехнулся. Где же те "несчетные богатства?". Где "золотые ноши и сорок женщин, и табуны коней"? Где царство, какого не объехать "ни на коне, ни на верблюде, ни на осле?". Нету. Пески и пески… Умер царь, затерялось его имя. Все его богатство - время перемололо в песок.

Демосфен сел на пол спиной к стене и увидел перед собой терракотовую фигурку какого-то божка. Он очистил ее от грязи и долго угадывал его имя: Себек, Маат, Хонсу, Сатис…

Вечерело. Ветер не стихал, гудел за стенами гробницы, сыпал песком в стены. Навевал тоску одиночества.

 

Страшные бывают ветра, большие бури в пустыне. Они горами нагребают песок, пеленой мелкой пыли закрывают солнце, засыпают песком все, что стоит на их дороге. За многие века в песках затонуло бесчисленное количество караванов и людей.

Неожиданно Демосфен скорее почувствовал, чем увидел, как фигурка моргнула на него глазами и заговорила:

- Демосфен, не напрягай напрасно память. Меня ты не знаешь. Я родился, когда твои предки еще спали в земле.

- Кто ты? - робко спросил Демосфен.

- Я тот, кто читает людей - иероглифы земли.

- Как тебя звать?

- Бессмертный не имеет имени.

- Все боги имеют имена и они бессмертны.

- Так говорят люди, ибо далеки от истины.

- Ты только то и делаешь, что читаешь людей? - допытывался Демосфен.

- Да.

- И меня прочитал?

- Письмо неточное, требует правки.

- Мне трудно тебя понять, твоя речь тайная. Однако скажи, кто из богов придумал войну, которая опустошает и обескровливает державы?

- Войны рождаются в головах людей.

- Ты хочешь сказать, что в головах Птолемеев? Что войны вечные?..

- Нет, они не вечны, их не станет, когда люди станут мудрыми.

- А боги тоже? Они заманили меня на короткую дорогу, наслали тигра, который убил моего любимого коня, заставили идти пешком через пустыню и переносить сильную жажду и голод?

- Демосфен, я хочу тебе помочь.

- За какую плату?

- Ты уже заплатил.

- Страданием?

- Люди выдумывают самих себя, потому и страдают.

- Что же мне остается делать?

- Идти своей дорогой.

- Через пустыню?

- Да.

Демосфен раскрыл глаза и ошалело осмотрелся. То был сон или вправду разговаривал с Бессмертным?

Фигурка лежала без признаков жизни на его ладони. Он оторвал узенькую полоску от покрывала, которым закрывал голову, замотал фигурку и положил в сумку. Потом пожевал немного пшеничных зерен, запил водой и снова задремал. Часто просыпался, выходил из гробницы, ждал утра. Как только начало светать и ветер утихомирился, забрал свои пожитки и пошел в пустынную тишь.

Прошло несколько дней. Песчаных горбов уже не было, появилась редкая растительность, кустистая трава и грифы-стервятники, что кружили над головой, выискивая падаль.

Ему с трудом приходилось переставлять ноги. Часто ложился отдыхать, засыпал, иногда терял сознание. Очнувшись, поднимался на ноги, снова шел. Шел, потеряв счет дням, не помня куда и для чего идет. Бросил пустой бурдюк и меч на песок. Голода не чувствовал, и даже жажда не мучила. Казалось, что кто-то чужой поселился в его теле и ведет его.

Вдали показался лес. Там пища и вода. Он напряг оставшиеся силы, однако за час неимоверно тяжелой ходьбы, понял, что до леса ему не дойти. Совсем обессиленный упал навзничь на какую-то прохладную траву и безразлично смотрел в пустое высокое небо. Двигаться не хотелось. Вот так лежать бы и лежать без всякого желания и боли. Когда услышал тихое блеяние овец, никак не отреагировал. Лежал, будто в глубокой темной яме, из которой вдруг услышал шаги на горе, кто-то подходил.

Это была высокая черноглазая девушка лет семнадцати в голубых шароварах и сандалиях на босую ногу. Она стояла перед ним, сосредоточенно рассматривая с неподдельной печалью на лице. Опустилась на колени и спросила:

- Ты живой?

Демосфен молчал. Она положила на его лоб руку и ужаснулась: живой! Крикнула:

- Амата, скорее сюда!.. Здесь человек.

Прибежала круглолицая, низенького роста девушка, стала рядом.

- Ида, кто это? - спросила.

- Не знаю.

- Какой страшный… Я боюсь.

- Чего бояться? Он безоружен. Наверно, из песков. Беги к нашим и позови Дария.

Вскоре пришел юноша с набедренной повязкой, с плоской баклажкой. Он обрызгал водой лицо Демосфена и немного влил ему в рот. Когда тот раскрыл глаза, спросил:

- Идти сможешь? Здесь недалеко…

Демосфен кивнул головой.

- Ида, что это у него в руке? - спросила Амата.

- Не знаю. Какой-то божок. Хотела взять, не отдает. Дарий, берем его. Амата, помогай.

Они подняли его на ноги, взяли под руки, но чужестранец идти не мог. Ноги тянулись по земле, руки свисали. Пытался что-то сказать, но только чмокал губами. Еще сумел поднять руку, в которой была фигурка, и потерял сознание.

Очнулся в просторной хижине с низким потолком. Лежал навзничь на топчане, и солнечная дорожка, что начиналась от одного окна, текла серебряным ручьем над головой к противоположной стене. Пол застелен рогожей, на деревянных стояках висели рыболовные снасти, а на столе стоял деревянный кувшин и лежал кусок овечьего сыра. Пахло сеном, рыбой и жаренным на растительном масле хлебом.

Демосфен повернул набок голову и увидел Иду.

- Ты проснулся? - спросила она тоном счастливого человека.

- Я спал? - не соображая, что с ним случилось и где он сейчас, поинтересовался Демосфен.

- Спал, и довольно долго, - сказала девушка. - Амин помазал тебя мазью и напоил лекарством из трав. Он мудрый, умеет лечить. Наш вождь лечится только у него и пьет только его пиво. Он сказал, чтобы ты лежал и не выходил на улицу. Он еще придет. Хочешь, сейчас позову?

- Подожди. Ты кто такая?

- Я? Ида. Это я тебя нашла.

- Большое спасибо, Ида. Я твой должник. Хорошее у тебя имя. Эллины таким именем называют верховную русалку. Ты русалка?

Ида удивленно смотрела на него большими черными глазами.

- Не понимаешь, кто такие русалки? Это наполовину рыбы. Они живут в больших реках, имеют девичьи тела и рыбьи хвоеты. Когда влюбляются в юношей, то их щекочут и забирают в свое подводное царство.

- Не понимаю, о чем ты говоришь? Таких девушек у нас нет. Часто бываю на озере, но таких не видела.

- И не увидишь, потому что ты сама русалка. Бывают другие русалки. Они без хвостов, живут в лесу и их называют нимфами. Но русалки лучше, они умеют щекотать.

Демосфен вправду почувствовал себя вполне здоровым. Намазанные какой-то пахучей мазью лицо и грудь не болели и опухоль на губах и щеках прошли.

- Тебя как звать? - на другую тему перевела Ида.

- Демосфен.

- Демосфен - плохо. Лучше Демо. Амин сказал, чтоб ты выпил кружку пива с медом и съел беркутовое яйцо, а как солнце посмотрит в окно - другое. Он еще придет и скажет, что есть позднее. Знает травы.

- Так он лекарь и пивовар? - удивился Демосфен.

- Да, варит пиво и лечит. Тебе надо побриться, помыться и постирать одежду. Снимай свою одежду, я постираю. Что держишь в руке?

- Амулет.

- Я так и знала. А они говорят, что таких амулетов не бывает. Отдай мне.

- Не могу. Если отдам, больше таких спасителей, как ты, у меня не будет и никто не поможет.

- Ладно, не отдавай, но тряпье снимай.

- Согласен, только оставь меня одного и принеси что-нибудь, чтоб прикрыть тело.

Ида вышла из помещения и во дворе встретила Дария. Он недовольно с суровостью спросил:

- Ты с ним общаешься? Не знаешь, кто он, может, селевк. Его надо убить, а не лечить.

- Никакой он не селевк. Он из пустыни.

- В пустыне белолицые не живут. Такие за морем, или в Антиохии при царском дворе, где селевки.

- Много ты знаешь!.. - махнула рукой Ида и пошла от него.

Демосфен съел белое с красно-бурыми пятнами яйцо беркута, запил пивом с привкусом кислого хлеба, выпорол из кармана письмо и спрятал его под сено, на котором лежал.

Ида не приходила. Одежду принесла Амата. Она положила чистый хитон на стул и молча стала в сторонку, подозрительно посматривая на Демосфена.

- Девушка, чего молчишь? - приветливо обратился к ней Демосфен.

- Меня звать Амата, а не девушка, - сердито сказала она.

- Хорошо, буду звать Аматой. Имя хорошее, мне нравится. Но почему исподлобья смотришь на меня? Я что-то сделал не так?

- Дарий говорит, что ты селевк и тебя надо убить. Они убьют тебя.

Демосфен почувствовал, как мороз пошел по коже. Он знал, что селевками в провинции Вавилон называют царских сборщиков податей. Такое название появилось во время правления царя Селевка, когда были созданы выездные команды сборщиков, и зарекомендовали себя особой жестокостью.

- Амата, я не селевк. Я из пустыни… - начал говорить и смолк, не знал, что сказать. Не попасть бы пальцем в небо. Почему здешние египтяне, которые живут за тридевять земель от Вавилонии, ненавидят селевков - сборщиков дани соседнего государства? Чтобы получить ответ, он попросил, чтобы пришла Ида.

Но Ида не пришла.

На следующий день Амата принесла ему чистую одежду и сказала, как пройти к озеру, но предупредила, чтобы никуда не бежал, ибо найдут и убьют как селевка. На озере он искупался и побрился острым ножом.

Когда возвращался назад, увидел Иду. Она стояла под деревом около дома с плоской крышей.

- Ида, что случилось, почему такая серьезная?

- К тебе сегодня придут, - сказала с тревогой в глазах.

- Кто они?

- Сами скажут. А ты красивей без бороды. Наши мужчины все бреются, редко кто носит бороду.

- На ваших людей я зла не имею. Пусть приходят. Пусть приходят…

- Демо, на твоих щеках кровь. Наши женщины зализывают кровь мужчинам, чтобы не было болячек.

Беседа не клеилась. Демосфен понял, что против него затевают плохое. Ида знает, но молчит, он спросил:

- Ида, что вы за люди? Какого племени? Смотрю - не египтяне и не греки. Кто вы?

- Что ты спрашиваешь?

- Хочу знать, кого благодарить за опеку… Я благодарен тебе, что нашла меня в песках; Дарию благодарен, что нес меня на плечах; Амате, что приносит еду… Я ваш должник и хотел бы добром отплатить.

Ида растрогалась. Скованность, подозрение отступили, - она хотела такого ответа. Сердце говорило, что чужестранец - не селевк. Он добрый, порядочный человек. Совсем не похож на разбойника: добрые, светлые глаза и светлые волосы, мягкое умное лицо и высокий лоб, доброжелательный и красивый. Таких черт разбойники не имеют. Они бородатые, грязные, злые и кровожадные…

- Мы изгнанники, - начала взволнованно говорить Ида, - когда-то жили около Вавилона. Наши люди занимались коневодством, и кони далеко славились своими беговыми качествами и статью. Люди сеяли ячмень, выращивали овощи, имели животных. Антиоху платили дань овцами, конями, хлебом. Но ему показалось мало и он приказал отдать половину наших коней. Люди отказались. Тогда он послал своих селевков. Они вырезали одно наше поселение, а остальные сбежали. Долго бродили без воды и продуктов в песках, многие поумирали, пока добрались до Египта. Тогда мужчины поклялись до конца мстить царю Антиоху и его родным, а селевков убивать, где бы они не были. Сам Дарий уже убил троих. Везде ищет и убивает, мстит за родителей.

Демосфен слушал Иду, а перед глазами видел разгневанного военачальника Псамметиха и кровавую расправу над людьми непокорного племени. Острая тревожная струя воспоминания пронизала душу. Почувствовал, что меняется в лице. Чтобы не выдать тревогу, оперся спиной о ствол дерева.

- Ида, когда это было?.. Сколько лет назад?

- Не знаю. Мама сказала, что я тогда родилась в кустах, ибо селевки спалили хижину и поубивали наших. Позднее какой-то грек, помог маме найти наших людей, он и дал мне имя Ида.

- Странно… Очень странно, - промолвил Демосфен.

- Что странно? - спросила Ида, не понимая, о чем он говорит.

- Интересна твоя судьба, Ида.

- Мама еще сказала, когда я родилась, перед нами встал стройный, красивый бог в малиновом плаще, в золотом шлеме с серебряной головой коня. Плащом он спеленал меня и сказал: "Дарую вам жизнь". Когда мама умерла и вождь взял меня под свою опеку, жрец забрал плащ в храм. Каждый год в день моего рождения его выносят на люди, молятся перед ним, поют молитвенные песни и танцуют. Плащ до сих пор в храме. Хочешь посмотреть? Покажу. Ты чего на меня так смотришь? Говорю правду, родилась в кустах и никого там не было, кроме бога в плаще.

Ошеломленный рассказом, Демосфен почувствовал, что он падает в какой-то нереальный мир, где современность и прошлое смешалось, как песок с глиной, и сжимает ему сердце крепким обручем. Теперь знает, кто они. Только никогда не скажет, кто он: не поймут, признают селевком и убьют. Он расстроился, не знал, что говорить, но надо было что-то сказать и он решился:

- Ида, я жил в Вавилоне, когда вырезали ваших людей. Слышал об этом.

- Ты жил в Вавилоне? Ты из Вавилона? - радостно спросила Ида. - Значит, ты не селевк? А Дарий говорит, что ты селевк, мол, у тебя светлые волосы, как у селевков, хочет тебя убить. Что делал в Вавилоне и где жил?

- Служил писарем у наместника провинции. Я умею писать и читать.

- Ты из грамотных? А я плохо пишу и читаю, но научусь. Увидишь!

Не попрощавшись, она пошла от него и на ходу сказала:

- Ты жди гостей. Они придут сегодня.

Но они пришли на следующий день. Их было двое с короткими мечами и пиками. Без пояснений велели идти с ними.

Шли по извилистым узким улочкам, и Демосфен с интересом рассматривал жилища. Они были разными по размерам и архитектуре. Одни слеплены из глины и соломы и стояли под тростниковыми крышами. Иные построенные из известкового туфа, имели плоские крыши. На них под тентами отдыхали домочадцы. Иногда приходилось перепрыгивать через роднички, что пересекали улицы. Перешли большую площадь, покрытую густой зеленой травкой. На ней паслись козы. На площади мужчины сооружали деревянный помост. Сердце у Демосфена екнуло: помост для его казни. В воображении всплыла горестная картина… Под усиленной вооруженной охраной его ведут к помосту, чтобы покарать смертью, ибо он селевк, который когда-то поубивал их соплеменников. Громкоголосая, агрессивно настроенная толпа уступает дорогу и исступленно кричит: "Смерть селевку! Смерть антиоховцу!.." А на помосте в красной хламиде стоит глашатай, водит глазами по толпе и выкрикивает: "Мужественный Дарий снова поймал селевка! Вот этот селевк убивал наших отцов и матерей!.. Он согнал наш народ с родной земли и вынудил жить тут, где растет горькая трава, от которой болеют кони и не растут жеребята. Он заслуживает смертной казни… По обычаю судите вы. Кто за то, чтобы подарить селевку жизнь, поднимите указательный палец вверх. Все подняли? Кто там поднял палец вверх? Ты, Ида? Ида против казни. Чего расшумелись? Тихо! Кто за то, чтобы казнить селевка? Опустите палец вниз. Опустили все? Ида не опустила. Она против…"

От страшной картины, которую нарисовало воображение, Демосфен вздрогнул и остановился.

- Что такое? Чего стоишь? Идем, вождь ожидает, - сказал конвоир. Его завели в просторную чистую комнату с квадратными окнами. В комнате, в креслах с высокими подлокотниками, сидели вождь и жрец. На полу перед креслами лежала шкура льва. Вождь и жрец были в темно-красного цвета хламидах. На лысой голове вождя блестела золотая корона, похожая на широкий кованый обруч. Они смотрели на Демосфена с интересом, без злобы и предубеждения. Это успокоило его и он начал держать себя свободнее.

Первым заговорил вождь, поправив на голове корону.

- Демо…

- Меня звать Демосфен, ваша почтенность.

- Да, да… Демосфен. Это нашего первого вождя звали Демо. Мы любим и помним его имя.

Он снова поправил корону. Она, наверно, больно стискивала его голову, ибо, поправляя, морщился от боли. - Нам известно, что ты жил в Вавилоне и работал писарем у номарха. Если это правда, то скажи, сколько его дворец имеет входных дверей и сколько лестниц? Где стоят ворота и что на них изображено… Там дворец и ворота стоят до сих пор.

Вопросы не удивили Демосфена. Он понял: его хотят проверить. В Вавилонской гимназии он учился с Протеем и город знал хорошо, потому ответил на все вопросы быстро и правильно. Вождь обрадовался, что встретился с человеком, который жил в городе, где прошла его молодость. Подобрев, с чувством глубокой ностальгии расспрашивал об известных ему улицах, скульптурах, площадях. Вспомнил несколько своих интимных оказий в молодости, знакомых, служителей номарха, их жен. Он позволил Демосфену сесть на стул и начал расхваливать свой народ:

- Мои люди особенные, они отважные и трудолюбивые, растят хороших коней, имеют много овец, свиней, коз… Нам известно, что ты человек грамотный и храбрый. Мы просим прочитать текст, написанный знаками. Ты каким письмом владеешь?

- Читаю египетское и вавилонское, ваша почтенность.

- Нас устраивает, - заговорил жрец. Развернул свиток папируса и подал Демосфену.

- Ваша почтенность, это арамейское письмо, - сказал Демосфен, ознакомившись с текстом.

- Читаешь?

- Тут не прочитаю, темно.

- Люди, кто там. Принесите светильник, - крикнул жрец в смежную комнату, приоткрыв узенькие двери. Принесли два светильника и поставили в углу на каменные подставки.

Демосфен начал читать: "Теперь или после все будут покараны за немилость… братьев не признают и не ищут сынов своих… ибо все тайное лежит на дне до своего времени…"

- Хорошо читаешь, читай дальше, - с уважением сказал вождь.

- "Верни того человека… пусть вернется на свое место и не станет врагом…"

- Хорошо читаешь, - снова сказал вождь.

- Ваша почтенность, текст очень длинный, чтоб весь прочитать, мало будет дня.

- Мы дадим тебе столько дней, сколько скажешь. Хотим, чтобы перевел и записал нашим языком, ибо чужой люди сердцем не воспринимают.

- Это невозможно, - испуганно сказал Демосфен.

- Возможно, - сказал вождь, - будешь жить у нас, полюбишь наших людей, они полюбят тебя. Женим. Наши женщины умеют осчастливить своих мужей любовью. Построим дом, будешь иметь деньги, коней, овец… Будешь нашим учителем, писать тексты о нашем народе.

- Ваша почтенность, это невозможно, - почти выкрикнул взволнованный Демосфен.

- Будет так, как я сказал, - твердым голосом сказал вождь, сбросив корону с головы и положив на колени.

- Будет так, как мы сказали, - вмешался в разговор жрец. - Будешь обучать наших людей, а когда я оставлю храм нашего бога, ты станешь жрецом. Женим на красивой с длинной шеей девушке и будешь иметь много детей. Люди будут уважать и твое имя далеко пойдет.

Демосфену стало жутко. Вспомнились слова божка "Хочу тебе помочь". Помог!.. Неприятность за неприятностью, трудности за трудностями. Что дальше? Где выход? Время идет, а он в плену у какого-то вождя и не знает, как из него вырваться, чтобы выполнить поручение антиптолемеевского комитета.

- Ваша почтенность, я не против ваших предложений, но что скажет ваш царь Птолемей, если я вовремя по поручению его дочери Береники не сообщу о смерти царя Антиоха.

- Что!? Антиох умер? - в один голос спросили вождь и жрец.

Такой неожиданной реакции на сообщение о смерти царя Селевкидов Демосфен не ожидал и удивился. Со скрытым интересом ответил:

- Умер и уже похоронили.

- Кто может подтвердить? - спросил жрец.

- Антиоховские караванщики, если они уже прибыли в вашу провинцию. Вы с ними общаетесь?

Вождь и жрец многозначительно переглянулись между собой и заспешили куда-то идти, разрешили Демосфену возвратиться в свою хижину.

Возвращался сам, без конвоя. Цепь новых вопросов поставила перед ним встреча с вождем. Почему вождь даже единым словом не спросил о селевках? Почему не поинтересовался, куда и для чего шел через пески? Почему, собственно говоря, хочет оставить его в поселении? Ответа не было. Надо бежать как можно быстрее, пока не бросили в яму. Но куда бежать без коня и денег? Кто поможет? Ида? Нет. Амата? Нет. Кто?

На улице его остановил низенький с доброй улыбкой мужчина:

- Доброго здоровья, Демо. Это я тебя вылечил. Меня звать Амин. Лечу людей и коней, и варю пиво. Меня называют учителем, хотя не умею читать и писать.

- Я твой должник, Амин. Чем могу отблагодарить?

- Ничем!.. Ничем!.. - замахал руками Амин. - Ничего не хочу, кроме уважения. Ценю только благожелательность, все остальное - дым.

Демосфен подумал: "Не этот ли добрый человек может помочь?".

- Добрые отношение между людьми я тоже ценю. Идем ко мне и поближе познакомимся, поговорим, добрых людей я уважаю.

- Идти к тебе сейчас? Не могу. Пиво на выходе. Позже.

- Согласен, - сказал Демосфен и, повеселев, пошел к своей хижине. Что-то подсказывало: он сможет договориться с доктором-пивоваром, занять у него денег, купить коня, продукты…

От такой мысли на душе полегчало. Он ускорил шаг, быстро дошел до своего помещения, открыл двери и, остолбенев, остановился на пороге. Перед ним в белом изысканном платье стояла Ида. Ее нежное смугловатое лицо, большие черные магические глаза, высокая красивая шея, и стройный стан завораживали взгляд. Она заметила его растерянность и с лукавинкой в глазах спросила:

- Не ожидал?

- Ида, тебя кто сюда прислал?

- Сердце.

- Не всегда можно руководствоваться сердцем, надо уважать и разум. Что подумает твой жених Дарий, когда узнает, какая нарядноя ты пришла ко мне. Я не хочу неприятностей, с меня хватит.

- Неприятностей не будет. Я тебя нашла, и хочу чтобы ты был счастливым и здоровым.

- Ида, еще раз благодарю, я полностью здоров. Обо мне не беспокойся. Я быстро, как кот, становлюсь на ноги. Прошу, не уговаривай меня тут жить. Мне надо идти дальше. Я должен идти.

- Демо, ты был мертвый, мы вернули тебе жизнь…

- Иногда и смерть любит пошутить, - сказал Демосфен и прошел на середину хижины. - Кто боится смерти, тот и умирает. Я смерти не боюсь.

- Демо…

- Меня звать Демосфен, - сердито оборвал ее на слове.

Ида сникла, увидев на его лице неудовольствие.

- Хорошо, буду звать Демосфеном, только не сердись. Я принесла тебе еду, которую готовила сама.

Только теперь почувствовал запах жареного мяса с приправами, и вспомнив, что еще ничего не ел и голоден. Но Иде сказал:

- Спасибо, я не голодный…

- Поешь позднее. Демо, не сердись. Мне уже хочется плакать. И не смотри на меня, как ушастая сова.

- Кто?

- Ушастая сова. У нас много таких сов в лесу. Когда они чем-то недовольны, то смотрят так, как ты на меня.

Демосфен больше не смог играть роль сердитого человека, он засмеялся:

- Ида, на тебя нельзя сердиться. Ты обворожительная. Садись на стул и береги свои ноги. Твоя жизненная дорога долгая и они еще пригодятся.

- Я в дорогу не собираюсь, но хотела бы посмотреть мир, побывать в столице Александрии, посмотреть на море, речку Нил, о которой говорят, что она вытекает из кладовой бога плодородия Мина.

Он смотрел на нее, как будто увидел впервые. Это она говорит или ему снится? Девушка забытого богами племени хочет посмотреть мир…

- Демо, - с мольбой в голосе вдруг сказала она, - купи меня.

- Что? - не понял Демосфен. - Кого купить?

- Завтра праздник свадьбы. Я не хочу быть женой Дария. Он жестокий и жадный. Купи меня ты.

- Не хочешь за Дария, выйди замуж за другого парня.

- Не могу, Дарий имеет много денег и заплатит за меня много. Хочу, чтобы ты купил меня.

- О чем ты говоришь… Я женат. Вторично жениться не имею права. И денег у меня нет. Карманы пустые.

- Денег тебе дадут. У нас мужья, которые не имеют при себе жен, считаются холостыми.

Обычай племен Вавилонии проводить ежегодно праздник свадьбы давний. Демосфен бывал на таких праздниках, знал ритуал, порядок праздника, и не удивился, что люди с того края соблюдают давние традиции. Его поразило другое: Ида хочет выйти замуж за него!

- Ида, сколько тебе лет?

- Я родилась, когда селевки убивали мой народ. Сколько это лет?

- Много. Дарий тоже тогда родился?

- Он родился, когда высокая вода потопила наших лошадей. А ты когда родился?

- В тот день, когда ты нашла меня в песках, - ответил Демосфен.

- Совсем молодой. Моложе меня. Ну что, купишь меня завтра на празднике?

- Не куплю, не хочу и не говори мне больше о свадьбе.

Ида не слушала его, настаивала на своем:

- Ах, так! Не хочешь? Защекочу! Я русалка с рыбьим хвостом. Русалка! Заберу тебя с собой в подводное царство.

Она повалила Демосфена на топчан, склонилась над ним и начала быстро руками щекотать под мышками, за ушами, грудь. И сразу могучие биологические потоки подхватили обоих на свои руки и понесли в страну невесомости. Еще миг, и оттуда уже не было бы возврата.

Внезапно Демосфену показалось, что кто-то шепотом сказал ему: "Очнись!" И он пришел в себя, грубо оттолкнул Иду, вскочил с топчана и сел на стул, смущенный, с красным лицом. Слов не находил, чтобы оправдаться. Казалось все слова повылетали из головы и он теперь, как бубен, пустой. Сидит, смотрит бессмысленно на нее и молчит.

Она сидела, низко наклонив голову, ладонями закрыла лицо и плакала, всхлипывая.

- Ида, мы далеко зашли, и этого делать нельзя.

- Ты ничего не понял. Ты - плохой, - сказала она с чувством унижения и обиды.

- Мы не можем быть мужем и женой. Я не могу. Мне не позволяется быть твоим мужем. Я имею… я вынужден тебе сказать… Я не могу… - бестолково заговорил Демосфен и с облегчением затих, когда почувствовал, что волна душевной неуверенности отступила.

"Хорошо, что вовремя опомнился и не позволил закабалить себя. Может, кто-то рядом есть, который остановил на краю пропасти?", - подумал он и посмотрел на фигурку божка, которая лежала на подставке давно потухшего светильника. Он взял божка, поднес Иде, хотел что-то сказать, но она резко подняла голову и сердито буркнула:

- Он такой же плохой, как ты.

- Ида, я не хочу быть неблагодарным…

- Хочешь, - сказала она и вышла из помещения.

С горьким чувством вины Демосфен подошел к окну, отодвинул занавеску. Около окна, в тени лежали три чернокожих свиньи, около них лохматый щенок грыз косточку и время от времени сердито ворчал, когда к нему приближались нахальные куры. Метрах в десяти от окна стояла горбатая хижина, покрытая пальмовыми листьями. Возле хижины на пеньке сидела молодая мать и кормила грудью ребенка. В хижине, похоже, ругались, потому оттуда доносился шум. Он сразу затих, когда из боковой улочки подошел Дарий и крикнул в открытые двери:

- Амата, выйди, поговорить надо.

На пороге появилась Амата и сердито сказала:

- Не ходи за мной, лучше смотри за Идой.

- Подожди, поговорить надо.

- Я сказала все. Смотри за Идой, она тебе нос утирает.

Амата зашла в хижину и прикрыла за собой двери. Дарий еще несколько минут постоял, может, думал, что она снова выйдет, но она не показывалась, и он медленно пошел по улочке. Демосфен с интересом разглядывал его: мощная фигура, смуглая, немного волосатая грудь, мясистые бедра, на голове взлохмаченные волосы, твердая походка - создавали впечатление волевого парня. "А Ида говорит, что он нехороший. Зря наговаривает на юношу. Помирятся, когда уйду отсюда. Но как поехать? Где достать деньги на коня и продукты? А тут еще и неприятность с Идой. Какая-то она непредсказуемая", - подумал Демосфен и сел к столу, чтобы пообедать. Внезапно открылась дверь и на пороге появился Амин с бурдюком пива:

- Вот и я!.. Вижу, закуска уже на столе, готовь кружки.

Амин из тех людей, которые могут часами вдохновенно говорить о чем угодно, лишь бы говорить. Рассказывая о событиях, переплетающихся без названия дат и лет; называл клички коней, имена людей, названия целебных трав, говорил о чарующей женской прелести, грехах молодости, небесных знамениях и много еще чего невразумительного.

- Сколько я прожил? Наверно много, ибо борода уже седая и к женщинам меньше тянет. Приходит как-то жена нашего жреца и просит, чтобы я возвратил ее мужу мужскую силу. Говорю: возвратить можно пивом, но он запретил мне варить. Кто научил варить пиво? Может, дед, а может отец. Они знали травы, а я был около них. Еще когда не было города Александрии, один мудрый фараон пил пиво и закусывал скифским корнем, солодкой. Имел двадцать детей. Солодку привозили скифы караванами, его и теперь называют скифским корнем. Женщина ушла, а через день приходит сам жрец и говорит: "Сделай так, чтобы меня не брала старость". Говорю: "Могу, но для этого надо сварить пиво". А он говорит: "Вари". А я говорю: К пиву нужен скифский корень. Тогда он сам куда-то поехал, может, к караванщикам. Купил и говорит: Вари. Сварил, настоял на корне… Настаивал долго в глубокой яме. Говорю ему: "Пейте". Через неделю или две приходит его веселая жена и говорит, что жрец снова, как молодой. Только от этого мне легче не стало, все жены стали бегать за пивом для своих мужей.

Демосфен не перебивал: пусть выговорится. Но когда он рассказал о скифском корне, заподозрил его в намерении напоить таким пивом.

- Лекарь, остановись! Не потому ли принес пиво, чтобы сделать из меня жеребца?

- Нет, нет! - возразил Амин. - Пиво пьем вместе, оно чистое. Для тех, кто хочет быть жеребцом, готовлю отдельно. Я радуюсь, когда рады мои клиенты. Тебя вылечил - радуюсь. Не радуюсь, когда не могу помочь.

- Очень хорошо, что всем помогаешь. Мне помог бы?

- Всем помогаю, не откажу и тебе.

Пиво было вкусное, светлого янтарного цвета, отстоянное, с хмельным привкусом. Пили с наслаждением малыми порциями. В голове загудели шмели.

- Дорогой Амин, сделай мне услугу, - начал осторожно говорить Демосфен. - Я тут случайный человек. Ваши люди мне нравятся, рад был познакомиться. Я благодарен тебе, Иде, Амате, Дарию, и вождю за благосклонность и участие… Но я не могу долго здесь оставаться. Должен ехать дальше. Помоги мне.

- Тебе нужны деньги? Обратись к Иде, у нее есть.

- Мне нужны конь и оружие.

- Не советую покупать коня. Наши кони уже не те, что были когда-то. Тут плохая трава и вода горькая, кони часто падают. Лучше обзавестись ослом или козами, или мулами. Это дешевле и около них меньше работы.

- Ты не понял. Я хочу оставить ваше поселение.

- Вождь знает?

- Знать будем только ты и я. Покажи хотя бы дорогу.

- Не могу. И никто не покажет без согласия вождя. Нет, не могу.

- А говорил, всем помогаешь, - разочарованно промолвил Демосфен.

- Проси что-нибудь другое, только не это… Слушай, не убегай, найдут. Оставайся у нас, будешь иметь много коней и свиней.

- Не хочешь помогать, то хоть дай слово, что никому не расскажешь о нашей беседе.

- Могу дать, но только до завтра.

- Почему "до завтра".

- Ночью спать буду.

"Идиот, - подумал Демосфен. - Откуда берутся такие правильные? Завтра уже поселенцы узнают и вождь, что готовлюсь к побегу".

Амин заметил Демосфеновое неудовольствие и с раскаянием развел руки:

- Видишь, я тоже переживаю, что не могу помочь.

- Об этом я уже слышал. До свидания, пивовар.

На следующий день Демосфен пришел на площадь, когда там было уже много людей: кто лежал на траве, кто бродил без всякого дела, - и все это шумело, говорило, смеялось… По окончании свадебного ритуала они зажгут костры, принесут сыр, коржи, молоко, вино, овощи, зарежут кур, овец, нажарят мясо, чтоб все это съесть, выпить и до утра петь, танцевать, искренне желать молодым парам семейного покоя, счастья и много детей.

Дорожка к помосту была густо застелена полевыми цветами. На высоких жердях висели веники из пальмовых листьев и перевесла - жгуты из скрученных трав. На широком помосте, около стола стоял деревянный сундук-сокровищница, сидел жрец с неразлучным своим жезлом. Около него стоял глашатай в распахнутой красной хламиде с толстым кипарисовым кийком и медным щитом в руках. Правая пола хламиды была перекинута через левое плечо, - знак открытости и справедливости.

Люди с нетерпением ожидали вождя, который должен прийти и объявить об открытии ежегодного праздника супружества.

Вскоре около дома вождя, обнесенного каменной стеной, заиграл букцин - духовой музыкальный инструмент. Раскрылись ворота, и оттуда вышел в коротком балахоне вождь со свитой. Впереди вождя лысый парень вел на поводке украшенного цветами хорошо откормленного осла - символ благополучия и уюта.

Люди на площади притихли. Кто лежал или сидел, поднялись на ноги. Вождь со свитой прошел к центру площади, где стояло высокое кресло, поздравил присутствующих с праздником бракосочетания и сел в кресло, что означало: праздник открыт. Снова заиграл букцин, и на помост вышли три женщины в белых одеждах. Они будут помогать огласителю в ходе ритуала узаконивать брак. Огласитель ударил кийком в металлический щит и огласил:

- Для бракосочетания на помост вызываю девушку Иду!.. Она добрая, умная, красивая. Первая цена пять золотых статер. Кто дает больше?

На площади люди шумно заговорили. Огласитель огляделся. Иды не было.

- Где Ида? Позовите Иду. Дарий, где Ида?

Люди не смолкали. Огласитель снова ударил в щит.

- Люди, тихо! Ида придет позднее.

- Не придет! - крикнула девушка из группы невест, которые стояли за живой изгородью в нескольких метрах от помоста. - Ида убежала. Она не желает участвовать в празднике бракосочетания.

Огласитель объявил девушку Хину.

- Она красивая, работящая, любит растить и пасти коз. Первая цена три золотых статери. Кто дает больше?

- Я!.. - выкрикнул парень из кучки женихов. - Я даю три статеры и три тетрадрахмы.

- Все слышали? - обратился огласитель к присутствующим. - Дают три статеры и три тетрадрахмы. Кто дает больше? Никто. Оглашаю мужем работящей Хины мужественного Патриса. Пожелаем им согласия и большого семейного счастья, иметь много детей, а также коз, овец и коней.

Женский хор запел свадебную песню. На помост выбежал счастливый Патрис. Он кинул в сокровищницу обещанную сумму денег и стал рядом с Хиной. Женщины перевеслами связали им руки, чтобы дружно шли и не расставались. Люди начали выкрикивать приветствия и пожелания семейного согласия.

Демосфен стоял недалеко от помоста и безразлично рассматривал праздничную процедуру. На душе было тоскливо, радость и веселье людей не улучшали тревожного настроения. Он решил пройтись к озеру и побыть одному. За хижиной увидел группу девчат, которые что-то оживленно рассказывали Дарию. Он подошел к ним.

- Дарий, я сожалею, что так случилось…

- Что тебе нужно? - бросив злой взгляд, сердито сказал Дарий.

- Дарий, ты спас мне жизнь…

- И жалею. Лучше было бы убить тебя.

- Дарий, я хочу, чтобы ты с Идой был счастлив и имели много детей.

- Что тебе нужно? Иди, куда шел, - крикнул Дарий.

Чтобы не злить Дария, Демосфен пошел к озеру.

Долго ходил берегом, тревожа лягушек и водоплавающую птицу, приседал на прибрежный песок, любовался роскошным пейзажем. Витиеватые полеты чаек-рыболовов над озером, озвученное голосами птиц, земное мирное окружение успокоили его, душа оттаяла, и он вернулся на площадь.

Там уже шел завершающий процесс свадьбы. На помосте рядом с огласителем стояла горбатенькая, с рябым, как бы поклеванным, лицом девушка. Огласитель выкрикнул:

- Из общей казны заплачу юноше одну золотую статеру, который захочет стать мужем вот этой невесты, которая имеет добрый характер и любит хозяйничать.

- Мало, - кто-то крикнул из толпы.

- Добавлю пять тетрадрахм, - сказал огласитель, обводя взглядом толпу.

Из группы женихов вышел веселый, расхристанный парень и выкрикнул:

- Давай мне деньги, я буду ее мужем.

Оповеститель достал из сундучка обещанную сумму денег и положил на стол, застланный голубой скатертью из грубой ткани.

Демосфен знал, что таким образом он будет выдавать замуж некрасивых девушек до тех пор, пока не опустеет сокровищница. Девушки, которым не посчастливится выйти замуж теперь, будут ждать следующего праздника бракосочетания, подыскивая себе новых женихов.

- Вот он! - услышал Демосфен за спиной. Оглянулся и увидел Дария с тремя молодчиками.

- Вот он! Он украл Иду и спрятал в плавнях. - Сам видел, - горланил Дарий, размахивая грозно кулаками.

- Вы о чем? Не крал я и не видел, - сдерживая себя, ответил Демосфен. - У меня на вас зла нет.

- Не имеешь, а уже сделал, - не смолкал Дарий. - Пойдем сейчас драться на мечах.

"Не хватало еще мне драться с этим дураком", подумал Демосфен, а юношам сказал:

- Не буду драться. Не хочу вашей смерти.

- Ага, боишься!

- Трус!

- Селевк!

Шум привлек внимание вождя и он послал своего служителя к шумной ораве парней. Служитель быстро утихомирил их, Демосфену велел идти с ним.

- Куда и зачем? - скрывая тревогу спросил Демосфен.

- Будешь жить в доме вождя. Там будет спокойнее.

Комната, в которой поселил служитель, была просторной и чистой. Высокий потолок поддерживали четыре кипарисовые колонны, на которых висели чучела орлов и чаек. Дневной свет вливался через окно. Около него стоял стол и два стула, а в глубине комнаты - кровать, застеленная одеялом.

Демосфен уже не удивлялся новой метаморфозе своей судьбы, пытался забыть неприятности, но они не забывались.

 

Приближался вечер. Небо плакало красными слезами. С площади доносился гомон людей, чувствовался запах дыма и жареного мяса.

Демосфен вышел из помещения обошел каменную ограду, искупался в глубоком ручье.

Когда вернулся в помещение, на столе увидел ужин: жареная рыба, ячменные лепешки и кувшин пива. Быстро поужинал и лег спать, но заснуть долго не мог. Что будет завтра? В открытом бою проще, там видишь врага, которого должен убить, чтобы тот не убил тебя. А тут?

Утром, когда еще лежал в постели, пришел слуга и попросил зайти к вождю. Демосфен быстро поднялся и вышел во двор. На площади кое-кто из весельчаков еще спал на траве, другие разжигали костер.

Вождь встретил приветливо, пригласил сесть на стул. Сам сел рядом.

- Демосфен, ты говорил правду. Наш лютый враг Антиох умер. Мы узнали о том, что ты посланец Береники. Мы любим и уважаем ее отца, царя Птолемея.

- Да, да, почитаем и любим, - подключился к беседе жрец.

- Семнадцать лет мы честно служим Птолемею и столько же тоскуем о родном крае. Мы хотим просить, его, чтобы отпустил нас. Ты близкий царю, замолви за нас слово. Мы спасли тебя от смерти, выручи наш народ. Если это сделаешь и будет успех, подарим коня. Почему сами не просим? Просили. Не отпускает. Царям нужны люди, без них они никто. Хочу, чтобы сегодня ты выехал с моими послами. Согласен?

- Согласен, высокопочтенный вождь, - с радостью сказал Демосфен. - Обязательно расскажу царю о вашей преданности ему. Он мудрый, думаю, что отпустит.

- Очень хорошо! Очень хорошо!- засветился радостью вождь. - Ида сказала, что ты не такой, как другие. Она не ошиблась. Не ошибся и я. Пойдем, покажу наше хозяйство. Люблю похвалиться, если есть чем.

Он повел на свой двор. Показал хранилище для зерна - глубокую круглую яму, стены которой были обмазаны глиной. Повел в конюшню.

- Кони красивые и выносливые, - говорил вождь, - но не такие, каких имели на родной земле. Тут горькая трава и вода нездоровая. Не только кони, но и козы растут плохо. Нюхом чувствуют, что земля чужая.

Коней было не больше десятка, привязанных к яслям. Они активно жевали ячмень, отгоняя кусачих мух длинными хвостами.

Демосфен понял, что вождь специально прибедняется - кони были хорошо откормлены и красивы. Он подошел к буланому коню и похлопал по холке. Конь насторожился, оскалив зубы, пытаясь укусить.

- Боевой, царский конь, - похвалил Демосфен.

- Тебе нравится Фараон? Давали большие деньги - не продал.

- Вы имеете золотых коней, но такого, каким был мой Кири…

И он рассказал о своем коне с таким глубоким чувством любви к нему и грусти, что вождь даже рот раскрыл:

- О, да, такого коня не найти… Тут не такая земля, чтобы боги дарили людям таких красивых коней, каким был Кири. Если поможешь нам вернуться на родную землю, я найду тебе не худшего коня. А теперь пойдем позавтракаем. После завтрака - в дорогу.

Оседланные кони стояли около конюшни и около них хлопотали конюхи.

- Господин Демосфен, будете ехать на Фараоне. Так велел вождь, - кланяясь, сказал один из трех послов, приземистый человек с густыми черными бровями, - конь крепкий, разумный, но с гонором. Может укусить и часто брыкается. Будьте внимательны. Держитесь подальше от его пасти. Вот смотрите, - посол показал правую руку, на которой был широкий шрам. Видите. Это его работа. Его зовут Фараоном, а я звал бы его Тигром.

Провожать пришел вождь с дворовыми людьми. Прибежали голосистые босоногие и голопузые детишки с площади. Толпа собралась не маленькая. Взрослые советовали, какой дорогой ехать лучше, где отдыхать, где можно хорошо выпасти коней и купить продукты. И каждый из советников уверял, что только он хорошо знает дорогу, а другие только говорят, а не знают.

Демосфен уже было поднял ногу, чтобы сесть на Фараона, как вспомнил, что он забыл взять фигурку божка. Молча отдал повод какому-то юноше с косичкой на макушке и побежал к дому.

Провожающие сразу закричали:

- Стой!.. Куда?!. Остановись!

Он забежал в свою комнату, взял фигурку из-под соломенного матраца и уже возвращался, когда у ворот увидел Иду. Она стояла в голубых шароварах и короткой белой кофте. На лице печаль и следы от слез.

- Ида, здравствуй, - поздоровался Демосфен. - Я буду помнить тебя. Ты красивая и умная, хочу, чтобы была счастливой. Нам не придется больше встречаться, годы пройдут, и ты поймешь, что я… Что ты… Я не хотел тебе врать.

- Демо, возьми меня с собой. Хочу посмотреть Александрию. Буду хорошей, слушаться тебя одного.

Демосфен растерялся. Такой просьбы от нее он не ожидал.

- Ты спрашивала вождя?

- Вождь не разрешает.

- Я тем более. Оставайся дома, ты нужна тут.

Она посмотрела на него насмешливо и с иронией сказала:

- Демо, ты мне противен… Противен!

- Прости. Не моя вина. Ты должна понять, - пытался спокойно говорить Демосфен, хотел взять ее за руку.

- Прочь от меня! - тихо, но твердо сказала Ида и заплакала.

Демосфен, не попрощавшись, с тяжелым сердцем пошел от нее.

Послов уже не было. Кавалькада, взбивая пыль, по склону мчала на бугор.

Когда Демосфен выехал из поселения, за кустом оливы увидел Дария. Уже повернул было коня, чтобы подъехать к нему и попрощаться, как возле уха услышал звон стрелы. Он быстро пришпорил Фараона и поехал следом за послами.

 

 

Скачати: 

Додати коментар



Корисно? Сподобалося? - То поділіться!
Цим Ви допоможете своїм друзям, культурі України та нашому сайту. Дякуємо!

 
Розробка та підтримка

порталу "Просвіти" Херсонщини

 

Кількість

Наразі на сайті "Просвіта" Херсонщини розміщено 116 книг;
1,466 статей;
340 авторів.




Хронологія

1654 (8) 1917 (6) 1918-1921 (6) 1929 (5) 1932-1933 (67) 1941 (4) 2014-2015 (10) XIX ст. (6)